Она же после его смерти навестила свою подругу и высказала ей все, что думала: «Ты дала мне тогда этот треклятый совет, ты мне сказала, я до сих пор слышу твои слова: „Не будь дурой, парень хоть куда, и заработок у него приличный“, в тот день я даже не взглянула на гороскоп, все равно не могла уже думать иначе, только так, как ты мне сказала; но могу поспорить: загляни я тогда в газету, ничего бы этого не произошло, вот и Отто так считает, а в тот день я даже не смогла вечером купить газету, я ведь ужасно торопилась к большим часам, туда, где мы договорились встретиться, мне тогда еще ни с того ни с сего вдруг стало страшно, а ну как опоздаю, и он меня не дождется, и все полетит к черту — совсем свихнулась от твоих распрекрасных советов». Впрочем, через некоторое время она успокоилась, снова помирилась с подругой и принялась ей рассказывать: «Знаешь, он был самый настоящий скряга, за каждый грош отчета требовал, а сам кучу денег проигрывал в этот свой проклятый покер — и хоть бы хны; ничего удивительного, что тогда у меня как раз и закрутилось все с Отто; знаешь, вот это парень так парень, на него всегда можно положиться, он-то уж точно никогда не сделает такой глупости». Она могла бы еще долго рассуждать на эту тему, но тут подошло время отправляться на похороны.
Самый трудный в мире конкур
Когда солнце наконец скрылось за деревьями, они уселись на опустевшей трибуне, на одной из грубо сколоченных скамеек возле выхода; он поднял с земли кусок льда, вывалившийся, должно быть, из лотка разносчика; лед таял, холодя ему пальцы. Лето стояло немыслимо жаркое, в одном предместье от жары деформировалось железнодорожное полотно, и поезд сошел с рельсов. Они совершали свадебное путешествие, собственно, это была ее идея — приехать сюда и посмотреть конкур: она была одержима конным спортом, а он был одержим стремлением ежеминутно, ежесекундно доставлять ей радость, больше того, научиться понимать ее интересы, сделать их частью своей души. Одно слово — молодожены! И вот теперь, когда соревнования закончились, они сидели на пустой трибуне и глядели на пустое конкурное поле. Они пошли сюда только потому, что так хотелось ей, он же был к лошадям, в сущности, равнодушен.
— Тот же сброд, что и на всех стадионах, только получше наряжен, — шептал он ей в переполненной электричке, косясь на людей, которые, как и они, направлялись к месту соревнований.
Они приехали задолго до начала, но другие явились еще раньше, так что все сидячие места оказались уже заняты, да и большинство стоячих тоже, и даже в самом дальнем секторе, куда еще продавались билеты — а он находился неподалеку от паддоков против второй «голштинской насыпи», — было столько народу, что они не смогли устроиться в тени дерева, венчавшего искусственный холм. Вот и стояли на склоне, пальцами ног сверля носы туфель, под палящим солнцем, в толкотне сотен липких от пота, танцевавших на цыпочках и по-гусиному тянувших шеи зевак, а потом, когда соревнования наконец начались, часами повторялось то же самое: старт перед «большой насыпью», преодоление одного препятствия за другим, две с половиной минуты одинаковых ошибок, одинаковых надежд, одинаковых доз везения и невезения, а вокруг всего этого — тошнотворный запах жары, законсервированной в коросте пыли и пота на человеческих телах, и ссадины от натиравших воротников и манжетов, и колючее прикосновение одежды к коже. Через репродукторы зрителей попросили не аплодировать до конца выступления очередного всадника, чтобы не пугать лошадей; из-за этого каждое выступление проходило в мертвой тишине — так продолжается, онемев, фильм в кинотеатре, когда внезапно пропадает звук, и, как в таких случаях, он безучастно глядел на происходящее, а в конце выступления, когда спортсмен брал последнее препятствие и трибуны взрывались громом аплодисментов, было и вовсе точь-в-точь как в кино, когда вдруг снова появляется звук, но к тому времени главное событие оставалось уже позади и чувство сопереживания приходило с запозданием, сгорая мгновенной вспышкой. Часа через два-три ему вконец осточертело так бездарно убивать свое время, силы и воображение, да и она изнемогла от жары и долгого балансирования на цыпочках в стремлении хоть что-нибудь увидеть из-за мешавших ей спин; они выбрались из толпы, спустились к палатке с прохладительными напитками возле другого выхода и выпили кофе, и, пока они там сидели, диктор как раз объявил по радио о «чистом» выступлении, которое в этот день так и осталось первым и последним, и такое вот событие они прозевали!
Читать дальше