Наталья Годарова - Мой маленький Советский Союз

– Миша, поаккуратнее с языком. Отсядь вообще от Почналова.

– Нет-нет, погодите… Вот лично вы с какого года в партии? А ведь и вы нас обманывали, когда учили по этим учебникам второй или третьей свежести, потому что партия обманывала вас. Точнее, вы, как член партии, обманывали сами себя. Мир оказался значительно хуже, чем тот, к какому вы нас готовили.

Класс одобрительно шумит. Кое-кто аплодирует.

Надежда Георгиевна, прищурившись, смотрит куда-то поверх головы бывшего Летчика и, выждав паузу, во время которой волнение улеглось, сменившись у кого жадным, а у кого вяло-любопытным вниманием, негромко роняет:

– Дети!.. Если бы я готовила вас к этому миру, этот мир был бы еще хуже.

Класс некоторое время молчит. Потом взрывается аплодисментами. Они – как шар, внутри которого растворяются все мои сомнения, и сердце, вспыхнув пламенем свечи, бьется бесстрашно и ровно.

– И все-таки, Надежда Георгиевна, а когда это началось – все это вранье, пропаганда? Я хочу проследить истоки. Вы так и не ответили: так с какого года вы в партии?

– Да, с какого? – вторит приятелю Почналов.

Но Надежда Георгиевна вдруг выходит в коридор, смущенно бросив через спину:

– Посидите пока одни, ребята…

– Надежда Георгиевна, ответьте! Надежда Георгиевна, ответьте!.. – несется вслед даже с галерки.

– И не ответит, – говорит шепотом Марианна. – Она беспартийная.

Я по-прежнему смотрю по телевизору политические передачи и читаю центральные газеты, начиная с первой полосы. Но уже осторожно, словно передо мной материалы вражеского государства, с которым надо держать ухо востро. Чуть зазеваешься, и тебя оккупирует, как и весь народ, какая-нибудь очередная группировка, дорвавшаяся до хлеба и власти. Это нивелируется общим торможением в мышлении. Теперь я подолгу «туплю», зависая над тем или иным абзацем, ибо от смысла прочитанного еще предстоит отделить всевозможные одежки. Сдергивая их одну за другой, можно обнаружить на дне мертвую чайку. Я очень боюсь этого. Я так боюсь опять разочароваться и больше никогда не поверить. Но сегодня такой ясный весенний день, скоро выпускной, и я верю, что мы так и останемся в раю. Ведь, снимая, как бинты, слои неправды, мы всей страной пробиваемся к Правде. А Правда – это все.

И все бы было хорошо – очень хорошо, просто так хорошо, что лучше и некуда, – если бы я не знала, что все мы умрем.

В восьмом классе, в год смерти бабушки, это знание залило меня такой пронзительной печалью, что мне захотелось, чтобы во Вселенной появился Бог, который вдохнул бы в нее Живую Душу, создав ее из Любви. И возможно, он там и был, но мыслители-материалисты поспешили отмахнуться от него из каких-то своих соображений. Я стала искать в книгах по научному атеизму отрывки из Библии и других Священных Писаний и, сопоставляя их, вдумываться в смысл. Но чем больше я вдумывалась, тем меньше мне хотелось, чтобы Бог был. Ведь в этих (наверное, однобоко и предвзято подобранных) цитатах Бог представал властительным и суровым; он то и дело чем-то грозил, то и дело предавался гневу, несмотря на заверения в любви к нему, и совсем не понимал реальные нужды людей. Он был господином. Почти помещиком. Который уверял в своей заботе нагих, не знающих, где главу приклонить, крепостных крестьян, насылая на них время от времени голод и мор. Нет, такого Бога я принять не могла. А именно такой образ вырисовывался как из атеистической литературы, так и из некоторых брошюрок о христианстве, которые я раздобыла у каких-то сектантов. Я это уже где-то слышала: для того чтобы партия могла помочь народу, народ должен беспрекословно, по-детски довериться ей, ведь партия – это слуга народа и она выражает нужды и чаяния народа лучше него самого. Женщина должна беспрекословно, по-женски довериться мужчине, чтобы он мог служить ей, воплощая ее заветные желания. А человек… Человек должен отринуть перед Богом все свои чувства и мысли, отказаться от своего эго, чтобы беспрекословно и некритично слушаться его. Более того, человеку некуда было идти, кроме как к Богу, поскольку тот не оставлял ему другого выхода, заключив в оковы Предопределения. Если каждый волос на голове человека уже сосчитан и не может упасть без высшей на то воли, если весь путь, от рождения до старости, предопределен, то какой смысл в том, чтобы его проходить?

Но больше всего меня угнетало деление на рай и ад. Ну как это так – Бог, взрослый человек, да к тому же мужчина, и вдруг заявляет, что спасутся только праведники? Это как-то даже неудобно. Бог должен работать спасателем на переправе! Он должен быть Рыцарем, а не закомплексованным мужиком. Который к тому же прикрывается Сыном, посылая его на крестные муки.