Андрей Дымов - Тревожная осень

– Андрей Семенович, извините, я совсем забыл. Еще в пятницу вам звонила какая-то Нора, спрашивала, как у вас дела. У нее был очень взволнованный голос.

– Это не какая-то Нора, а моя Верная Нора, Александр Владимирович. Можно даже сказать, подруга дней моих суровых и голубка, ничуть не дряхлая моя.

– Еще вот что, – сказал, улыбнувшись, Жизнев. – Если вам что-то понадобится, ничего не делайте сами. Не стесняйтесь, вызывайте медсестру. Тут это не считается предосудительным.

Через двадцать минут Дымов спал сном младенца.

Он безобразно заснул сразу после того, как начался ученый совет, на котором должен был выступать в качестве оппонента. Он понимал, что, если окружающие заметят его спящим, неминуем вселенский позор, и пытался проснуться. Но однообразный шум за окном и приглушенный свет в зале не позволяли ему это сделать. И каждой клеточкой своего тела боясь захрапеть в переполненном зале, он, тем не менее, все глубже погружался в блаженную нирвану сна.

Вдруг в зале зажегся свет, и громкий голос профессора Майера спросил:

– Как дела, мистер Дымов? Как вы себя чувствуете?

С трудом пробравшись сквозь тернистые заросли пробуждения, Андрей Семенович открыл глаза. Господи, он в своей палате, в Вюрцбурге. И вокруг его кровати целый сход во главе с профессором. Тут и старший врач, и его палатный доктор Тобол, и пара медсестер. На заднем плане он увидел Жизнева.

Огромным усилием воли Дымов заворочал языком, напоминавшим напильник с крупной насечкой:

– Все отлично, герр профессор, если не смотреть на цвет жидкости, которая вытекает из трубочки – той, что воткнута в мой стратегически важный орган.

Профессор снял маску вечной серьезности и вполне человеческим голосом спросил:

– А вы знаете, что было написано на кольце царя Соломона?

– И это пройдет, – уже почти проснувшись, ответил Андрей Семенович. – Но, господин профессор, я бы хотел, чтобы именно это «удовольствие» прошло как можно скорее.

– Если все будет в порядке, на двенадцатый день катетер вам будет не нужен.

На этом, сказав дежурное «увидимся», он повернулся и увел за собой свиту.

Андрей Семенович машинально посмотрел на часы. Было 7.15.

– Здравствуйте, Андрей Семенович. Вы уже проснулись или просто спите с открытыми глазами? – с легкой усмешкой спросил Жизнев, глядя на недоуменно-заспанное лицо Дымова.

– Вы можете мне объяснить, зачем профессор к семи утра в воскресенье явился ко мне в палату? Да еще не один, а со «свитой»? Чтобы спросить, как у меня дела, и услышать, что все гуд? Лежал бы себе в койке со своей фрау или пил кофе с молоком на теплой кухне.

– Таким уж он уродился. В смысле гены у него такие. И поэтому, замечу вам, он – общепризнанный мировой авторитет в области урологии. Вы знаете, какой у него индекс цитируемости? Кстати, прошу обратить внимание на состав пациентов – полный интернационал, скажу я вам. А все потому, что ранним воскресным утром профессор не лежит со своей фрау в уютной постели, а уже в 6.30 сидит в ординаторской и смотрит, как прошла ночь в его клинике. Кстати, вон там у входа стоит его новенький BMW последней модели, купленный тысяч этак за сто евро. И это тоже результат того, что каждое воскресенье рано утром он уже на работе. Впрочем, ничего нового я вам не сказал. Все о том, что без труда не вытащишь и рыбку из пруда. В Одессе за такую «оригинальную» мудрость меня забросали бы гнилыми помидорами.

Жизнев на какое-то время замолчал, но, видимо, эта тема волновала его, и он продолжил:

– Знаете, Андрей Семенович, ведь Майер приезжал бы в воскресенье на работу и на трамвае, а не на личном BW, как сейчас. Он давно работает не за деньги. В молодости, наверное, хотел сделать карьеру, добиться определенного имущественного статуса, а потом уже нет. Ведь ему лет шестьдесят – шестьдесят пять. Он мог бы спокойно уйти на пенсию, при этом в материальном плане его жизнь не пострадала бы. Да вообще ни с какой стороны. Ни по условиям проживания, питания, лечения, отдыха. Однако он работает, летает на конгрессы, выступает, встречается с коллегами, пишет интересные статьи, готовит подрастающее поколение. Смотрите сколько у него учеников! Да что я вам это говорю! И ведь вы сам – такой же. Дай вам сейчас огромную сумму денег, ушли бы с работы? Зная, что хватит с избытком и вам, и детям, и внукам? Что вы скажете на это, Андрей Семенович?

– Что я вам скажу, Александр Владимирович? Что ж я вам скажу? Деньги – это, конечно, хорошо, и даже очень. Не будь денег – не лежать бы мне сейчас в одноместной палате люкс, не делал бы мне операцию профессор Майер и, кто знает, каким был бы результат операции. А поскольку ни у меня, ни у близких мне людей нет возможности получить медицинскую помощь такого уровня бесплатно (дай Бог, чтобы она никогда никому не понадобилась), я буду работать ради денег. Это несомненно. Но только ли ради них?