Лиза Ахси - Кто ты, Гертруда?

– Не любишь порядок? – Эл улыбалась.

– Ты про хваленый, немецкий «орднунг»? – он улыбался в ответ.

– Про него, а почему «хваленый»?

– Потому что немцам приписывают порядок, как черту характера, а на самом деле, это годы тренировок, вернее дрессировка и штрафы, только и всего.

– Неужели?

– Да. У них в домах по четыре мусорных ведра стоит, для разных типов отходов, что ж, не плохо, но попробуй выбросить свой мусор не в нужный контейнер, и если это кто-то увидит, не сомневайся, твой сосед настучит на тебя, и тебя оштрафуют. Бюргеры в едином порыве выходят на улицы с лопатами, после снегопада, очищать дорожки от снега перед домом. Какие молодцы! Но попробуй не очисти участок тротуара, перед своим домом – тебя оштрафуют. И так во всем. Немцев к порядку приучили звонкой монетой, но, не поощряя за аккуратность и чистоту, а отбирая, в случае несоблюдения оной. Отъем денег действует безотказно.

– Интересно.

– Вовсе нет, муштра и шпицрутены – вот весь секрет, – Ричард улыбался, – редкий человек ограничивает себя, в случае безнаказанности, а вот система штрафов дисциплинирует, лучше любых увещеваний. Это не плохо, потом человек привыкает, и понимает, что себе дороже быть свиньей, главное вовремя остановиться, пока у тебя дома только одно мусорное ведро.

– А немецкий «голос крови», ты, совсем не слышишь?

– Ну, мы-то с тобой знаем, что его значение сильно преувеличивают, – Ричард подмигнул Эл.

– И, да и нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Для меня Родина – это Узбекистан, то есть то место, где я родилась. Когда социум вмешался в естественный ход событий в моей жизни, я совершила в Россию «малую эмиграцию», как я ее для себя стала определять. Теперь я и Россию считаю своей Родиной. То есть у меня теперь получается две Родины, хотя раньше я думала, что Родина, как мать – одна у человека, что не мешает мне сейчас любить Россию так же, как я люблю Узбекистан, вспоминая мое детство и юность, и все, что с этим связано. И в России я не чувствую себя чужой, вот тут мне помог «голос крови», я думаю, так как мой интернациональный «коктейль» на пятьдесят процентов состоит из русской крови. Это довольно парадоксально, но эта моя реальность.

А сколько романтиков переехало в свое время в Узбекистан, сначала помочь восстановить Ташкент после землетрясения 1966 года, а потом, влюбившись в этот гостеприимный, солнечный край, остаться навсегда, пустить свои корни. А эвакуация, когда люди спасались от ужасов Великой Отечественной войны? Не все потом возвращались по домам. И тут на те! 1991 год грянул. Людям сообщили, что страны, в которой они жили, больше нет, а вы, бывшие «совки», говорящие по-русски, теперь «никто», и звать вас «никак». Потому что к «титульным» нациям романтики не относились, а, чтобы уехать на историческую родину, надо было еще доказать, что ты «не верблюд», как говорил мой папа, получить гражданство, вид на жительство и т. д. и т. п. Бортонули людей. Не всем удалось выплыть в этой мутной воде. Мне повезло, хотя никому не пожелаю испытать «прелести» глобального переезда, хотя бы потому, что мои родители навсегда остались в Узбекистане.

– У меня тоже коктейль не слабый, Герти, – ответил Ричард, – для переезда в Германию, моим родителям хватило доказательств «о принадлежности», но по большому «Гамбургскому счету», – он улыбнулся, – немецкие корни идут от Труди, а по ее линии уже семь поколений живет в России. Какой я немец?

– А в гастрономическую эмиграцию тебе никогда не хотелось уехать?

– Это как?

– Что называется «за колбасой»? Ты же жил здесь в лихие годы для нашей страны?

– Я не любитель колбасы – отшутился Ричард.

– Нет, ну, правда! Сколько торопыг уехало за лучшей жизнью?

– То есть торопыг?

– Тех, что не стали, не только пытаться изменить жизнь в своей стране к лучшему, просто подождать не захотели, пока другим это удастся. Хотят все и сразу, и не важно, где. Готовы на все, ради сытого желудка, прикрываясь россказнями о страхе за свои жизни и жизни своих детей.

– Категорична, как всегда, и мне это нравится, но согласись, Герти, они имеют на это право?

– Имеют, кто же спорит? Но только потом странно слышать, что человеческое сообщество – стало обществом потребителей. «Где высокие цели? Где поиск смысла жизни?». Все положили на алтарь плотских удовольствий. Жизнь теплится в районе желудка и ниже. Сами создали такую модель существования, называя это жизнью, а потом искренне удивляются «бездуховности» общества. А по сути, те, кто эмигрировал «за лучшей жизнью», бежали за куском колбасы.