Андрей Комов - Аноним

Потому что ей тоже хотелось видеть его прежним. Ей именно этого и хотелось. Она приходила к нам по вечерам и рассказывала, как он страшно молчит. А я не мог представить себе, как он все это терпит. Видит все, понимает и молча терпит эту женщину.

Смерти его мы ждали четыре месяца. Невероятно долго. И это наивное пожелание физической гибели обреченному связало нас вместе, как религия, как последнее внятное суеверие, и поставило рядом в крематории, где сытый пошляк устало фиглярничал у гроба.

Ночью я вспоминаю одного знакомого, который по утрам у окна разговаривал с птицами на деревьях. Это было уже после войны, в Барнауле, где нам с матерью разрешили поселиться. Из всех жильцов нашей коммунальной квартиры он один запомнился мне по какой-то странной прихоти памяти. Этот человек жил одно время у нашей соседки, а потом уехал куда-то, и я не знал даже его имени. Это был аноним. Его способность не замечать окружающих и никого этим не раздражать удивляла и завораживала меня, только что вернувшегося из армии и впервые при виде очередного нового места ощутившего угнетающую апатию. Это состояние обычно называют ностальгией, но я уверен, что это было что-то совсем иное, вряд ли даже определимое и в то же время примитивно-простое. Спасительная привычка тут не помогала, а лишь усугубляла это ощущение. Будто сам язык, все тот же повсюду, и везде похожие подробности быта, доказывали, что даже сны о «далекой Родине» — невозможны. И тут появлялся этот человек, застывал у окна, становясь затененно-плоским, и я ждал его ежедневного чудачества, как ожидали, вероятно, первые христиане начала еще необычного для них обряда. Он, конечно же, замечал мое внимание и иногда говорил мне что-нибудь приветливо-банальное, будто не доверяя еще словам с малознакомым человеком. И в это самое время его странность вдруг пугала меня, а сам он казался сумасшедшим.

Как-то вышло, что мои взгляды и его осторожные фразы против воли затянули узел наших отношений, и наши разговоры стали длиннее, хотя и не перестали быть анонимными.

Возможно, что это последнее обстоятельство и толкнуло рассказать, как меня не приняли в комсомол. А может быть, это был просто повод? Не помню. Неужели вообще был Барнаул какой-то, темно-железный цех завода, собрание? Чу-у-ушь!

— Время идет, а гадина совершенствуется, — повторил тогда несколько раз сосед. Равнодушно так и тихо. Потом пожевал губами, отвернулся к окну и опять негромко засвистал.

Мне же было не остановиться, и я все говорил ему в спину про отца, про невозможность расспрашивать об этом у матери и про планы учебы.

Вместо ответа он обернулся ко мне и закивал, а я, увидев его лицо, подумал, что ему хочется поскорее уйти от меня, но ошибся. Он вдруг стал рассказывать, как зимой 41-го охранял какой-то склад с валенками под Москвой, говорил про цингу, про голод, про озверевшего лейтенанта, бившего солдат прикладом, про шинель не по росту и опять про паек, а потом предложил мне совсем неожиданно выпить с ним и ушел в магазин. Но в тот раз я его так и не дождался.

Человек этот имел на меня какое-то странное влияние. Я все так же не знал о нем ничего определенного, но видел в нем подтверждение своим неясным надеждам. Как-то опять вышло само собой, что я перестал с ним общаться и лишь иногда настороженно следил за ним глазами. Я постепенно замкнулся, не говорил ни о чем подолгу даже с матерью, но не только не ощущал угнетавшей меня прежде апатии, а даже рад был своей изоляции. Я совершенно перестал придавать значение всему, что со мной происходило, и именно с этого момента начались все перемены к лучшему, как я тогда думал. Меня будто подхватили и понесли случайности и совпадения, которые, казалось, только и дожидались своего часа. Первой такой неожиданностью было письмо из Москвы от дальнего нашего родственника, звавшего нас жить к себе и обещавшего «уладить формальности». Оказалось, что он служил военврачом в том самом «спецлаге», где первое время содержался мой отец. Ему удалось, — писал он, — еще в 36-м году «добиться отмены» приговора о нашей высылке с матерью, но он не мог все эти годы отыскать наши следы. Теперь же все будто бы улажено, и мы сможем получить комнату в Москве через год-два.

Так ли все это было, я никогда не узнавал: мать наотрез отказалась еще раз менять место жительства и была напугана этим письмом. И хотя я тоже так и не смог перешагнуть через безотчетную брезгливость и никогда потом не виделся с этим «врачом», я все же ощутил в себе нечто вроде законной гордости победителя. Впрочем, радость быстро прошла. Я почувствовал, что вся эта история с письмом похожа на неумело разрисованный лубок, представляющий житийные сцены с обязательными чудесами. И даже если бы все в том письме оказалось правдой, — а отчего-то я так и думал, — я все равно не смог бы отнестись к этому иначе. Таким же лубком стала представляться мне и вся моя жизнь. Я будто взирал на нее из другого измерения и ощущал странно волнующую свободу.