Андрей Комов - Аноним

— Я поживу с недельку, ты не против? — только и спросила она, и Алексей закивал. Он так обрадовался ее приезду и тому, что будет видеть ее всю неделю, что ни о чем больше не мог думать. Ему опять, как и много лет назад, показалось, что жизнь его переменилась, и он не на долго поверил, что это так.

Впрочем возможно, что именно с этого все и началось. Во всяком случае, когда на следующий день Алексей вернулся с работы и заметил, что Ирина не только прибралась, но даже умудрилась переставить кое-что из мебели, он не узнал своей одинокой квартиры, и эта перемена странно поразила его своей значительностью. Он почувствовал ту же тупую, «машинальную» тоску, что и ночью накануне приезда сестры, и понял, что впервые за долгое время вспоминает Ренату. Рената что-то говорила, но он не разобрал слов. Только губы.

Просыпаясь утром и не видя сестры, Алексей шел смотреть, на месте ли ее сумка, и, находя повсюду бесплотные тела ее вещей, успокаивался до вечера, ожидая ее улыбок, неразличимо-тихих слов и шуршания шагов из кухни в комнату. Ирина так и не сказала ничего о причине своего приезда, и, зная сестру, Алексей не настаивал, но, конечно, догадывался о многом. Дело было скорее всего в разводе, и по тому, как она молчала, Алексей видел, что дело было не решенное.

— Но ведь так долго продолжаться не может? — То ли спросила, то ли подумала она вслух уже в конце недели, и он не знал, что ответить. Не знала и она, но ждала от него каких-то слов и уже заранее насмешливо улыбалась всему тому, что он мог сказать.

Ирина уехала, и в первое время Алексей оказывался по утрам на вокзале, у берлинского поезда, рядом с Ренатой, беззвучно повторяющей все ту же фразу. Потом все успокоилось. На кухне опять примирительно рокотал холодильник, шипел телевизор, словом повалила зима, тягуче-банальная, как телефонный разговор. Изредка приходили деловые письма от сестры. Она занималась обменом на Ленинград и просила его помочь, иногда блестя белым в приоткрытую дверь ванной и протягивая руку за полотенцем, иногда же появляясь у зеркала в прихожей в гибкой фигуре серого платья. Он сочинял ей ответ, но вдруг называл ее Ренатой и в 4 утра, махнув на все, ложился в постель, а днем засыпал на работе, так и не сомкнув ночью глаз. Да и куда было писать?… Там уже никого не было.

После Нового года Ирина, взяв отпуск на работе, приехала опять и занималась обменом. Впрочем, это был, наверное, предлог. Без телефона дело не двигалось. Кроме того, Алексей вскоре заболел, и Ирина все дни проводила с ним. Болезнь была какая-то странная, изводящая слабостью и тошнотой. Алексей пролежал дней 10, роняя из рук толстый том, раскрывающийся на одной и той же странице. «Le reveillon, в Сочельник был бал у екатерининского вельможи», — читал он, и то давнишнее Рождество принимало в его воображении какие-то совершенно фантастические формы, пока все не прошло, так же стремительно, как и началось. Исчезла и Ирина, не пробыв обещанного месяца. Остался нерешительный молодой врач, бесконечные анализы крови и ничего не значивший диагноз.

Когда Алексей окончательно пришел в себя, он понял вдруг, что не сможет жить без сестры и что она пыталась его отравить. «Но зачем, зачем я ей это сказал?» — думал он о своем отъезде и вспоминал, как пошел за сестрой на кухню после объяснения и нечаянно увидел ее, что-то подливающую ему в кофе. Он испугался. Страх был таким внезапным, что он не смог выдавить из себя ни звука, и тихо, стараясь не шуметь, вернулся в комнату.

— Тебе с сахаром? — спросила сестра из кухни, и он согласно кивнул.

Ирина принесла кофе. Алексей отпил и взглянул на сестру. Лицо ее было спокойно-серьезным. Она коротко вздохнула о чем-то, и они помолчали. Затем медленно, будто потянувшись за сигаретой, Ирина опрокинула чашку Алексея, и у него заломило висок. Полетело время, комкая два следующих дня в слежалую простыню, выступая испариной на лбу и унося тело в маленькую темную комнату, где рука Ренаты все плыла и плыла мимо его лица, закрывая глаза, где так непонятливо смотрело на него лицо врача и где таким блаженством наполняли его легкие прикосновения пальцев Ирины, превращавшейся при свете утра в серый дым платья на стуле.

— Ты едешь сразу в Штаты? — слышал он и вспоминал:

— Нет. Сначала… нет. В Рим, наверное.

— Скоро?

— В марте.

Она поднимала голову, близко глядя в него серыми глазами, и, понимая, что так и не сможет спросить, зачем он едет, отворачивалась.

«Ты спрашиваешь, что я там делаю?» — писал он сестре спустя несколько лет из Парижа. — «Пытаюсь учиться в киношколе Жана Маре, и, кажется, сниму фильм об эмиграции. Фильм получается на немецком, но там будут забавные эпизоды на русском языке.