Евгений Бабушкин - Библия бедных

– А вы…

– Таня, бармен.

– Но вы…

– Из Африки, как видите. Из ЮАР. Отец – серб, работал там инженером. Ну и вот. В Субботице 27 национальностей. Я отлично вписалась, хоть и черная. А вы?

– Женя, писатель. Из России. Шел с беженцами. Три дня, 500 километров. Мой эксперимент закончен, их жизнь продолжается. Можно мне кофе?

– Зачем это все?

– Понять их. Повторить их путь. Потом – репортаж. Про них, и про вас, и про нас. В конце намекну, что нет никакой разницы. Что все мы друг у друга в гостях. И так далее. Всякий такой гуманизм.

– Не надо намеков. Лучше сказать прямо. А то люди непонятливые. Я много лет в Европе и хорошо помню последнюю войну. Все тогда были очень непонятливые. А вот и кофе.

В конце пути я был довольно грязен и основательно оброс. На белградском вокзале – там, где тысячи спят на земле и в палатках, – маленький мальчик сказал по-сербски:

– Иди домой, беженец.

Мама дала ему подзатыльник, но я почесал бороду и действительно пошел прочь. В кармане лежал мой счастливый билет – красный паспорт страны, в которой пока не воюют. Но я все равно по привычке считал часы – сколько там еще в запасе.

Чужому в таборе закон простой: не надевай шорты, не поминай черта, уважай старших и пей чай, если предложат.

Табор – четыре гектара на севере Тулы. Хаос тропинок, дома сплошняком. Хочешь пройти – улыбнись детям. Или плутай.

– А видел, дядя, как наши с Францией сыграли?

«Наши» – это румыны. Цыгане-котляры верят телевизору и чувствуют что положено: любовь к России, к Украине – трепет. Но болеют – за историческую родину.

Идем сквозь табор. Дети дергают за рукав.

– А правда, у Путина дочь умерла? А камера дорого стоит? А Янчи вчера на Чернявке женился! Из самой Москвы музыканты приезжали!

Сегодня всюду тишина. Отдыхают после вчерашнего. В таборе каждый вечер свадьба: надо успеть привести жену в дом, пока не снесли. Это обычай. Жить у жены, «примаком» – позор.

Дети учат меня языку: помесь хинди с румынским. Кошка – мыца, котенок – мыцуца, собака – жюкол, щенок – жюколицы. Видишь цыгана – скажи «тявес бахтало». Дословно – счастья тебе.

Не будет счастья. Табор обречен. Сто двадцать домов из двухсот снесут до первых холодов.

Кулаки у цыгана сжаты. Лицо у цыгана каменное. Он смотрит, как ломают его дом. Дом был хороший, двухэтажный. Его строили двадцать лет.

– Ты дом снимай. А меня снимать не надо. Мои фото теперь по всему миру. Это же я кошку убил. Суд теперь будет. Из-за кошки. А что дети остались на улице – это им не страшно. Но ничего. Бог на свете есть. Чтоб их всех парализовало.

Он тот самый уже знаменитый цыган, что кинул котенка в стену – от отчаяния, как кинул бы камень. Сейчас он обманчиво спокоен.

– А правда, у Путина дочь умерла? Нет? Жаль. Пусть страдает, как моя семья страдает. Пусть его дети останутся на улице. И дети всех, кто нашему несчастью рад. Бог все видит! Бог всех накажет, чтоб они подавились. У меня дом был триста пятьдесят квадратов. Я построю в два раза больше. Чтоб все сдохли. И напишу: это Путину назло.

Цыган замолкает и снова настороже. Но из ближнего дома (снесут через месяц) выбегают его дети. Они еще не знают, что всякий журналист – враг.

– Дед, наладь интернет!

Я копаюсь в их телефоне.

– Дед, дай фотоаппарат!

Я даю поиграться. Цыган тает и зовет в дом. На блюдце стакан, в стакане чай, в чае долька яблока. Цыгана зовут Роман. Он теперь живет у брата. Он младше меня, но детей у него десять.

– Старшего женить пора, ему уже двенадцать скоро, но куда он жену приведет? Дома-то нет. Знаешь, как у нас принято? Вот у соседа красивая дочка, ухоженная, чистоплотная. Мне понравилась, моей супруге, моим родителям. И отец говорит: давай мы, старики, сходим, посмотрим, чаю попьем. Не надо водки, пива. Чай у нас главный напиток. Поставил человеку стакан – значит, свой человек.

Цыганенок наливает еще и тащит вазу с толчеными тульскими пряниками.

– Попили мы чаю и говорим: хорошая твоя дочка, сколько лет живем в одном поселке, не заметили, чтоб гуляла. Давай свататься, семью создавать. Купим на рынке тыщ на двадцать спиртных напитков, мяса, колбасы, всего такого. Потом поторгуемся о выкупе. Обычно 20 тысяч деньгами просят и три-четыре дуката. Они по 20 тысяч каждый.

Дукаты – золотые монеты австрийской чеканки – перекочевали вместе с котлярами из Румынии. Сейчас оседают потихоньку в ломбардах, и выкуп можно платить и обычным золотом.