Ольга Покровская - Полцарства

Он отложил планшет и, стараясь не потревожить задремавших собак, вышел на балкон. Зелёный лес не привлёк его взгляда, как привлекал обычно Санин. Болек смотрел вправо и вдаль – туда, где в ясном небе реял новый квартал высоток. Между домами во множестве были протянуты корабельные снасти, косые лучи проводов, прозрачные под солнцем струны, тетивы, бельевые верёвки. Не город, а множество кораблей и яхт, данных в осколках. Раскрошенный взглядом безумного живописца и брошенный на холст океанский порт!

«Когда пентхаус в Замоскворечье станет не по карману, можно будет переехать на какую-нибудь такую вот верфь…» – подумал Болек и от ударившего в сердце юного чувства неизвестности и новизны стиснул ладонями бортик балкона.

В прошлом году в одном из старых цветочных горшков, хранившихся у Спасёновых на балконе, голубиная пара свила гнездо и вывела двух голубят. Те выросли и перепорхнули в «отдельную квартиру» по соседству – к Трифоновым. Теперь воркование, писк и шорохи будили Илью Георгиевича по утрам, а также в послеобеденный сон, возбуждая в стариковской душе противоречивые чувства – с одной стороны, радость побыть свидетелем безгрешной жизни, но с другой – очевидную ущемлённость в собственных человеческих правах. Во-первых, приходилось чистить балкон едва ли не каждый день. Во-вторых, было горячо жаль сушку для белья. Раньше в летнюю погоду на ней быстро высыхали простыни, теперь же на рейках трепетало под ветром несколько белых пёрышек, крохотных, похожих на одуванчиковый пух. А ты, человек, потерпи, не всё тебе хозяйничать! – увещевал сам себя притеснённый голубями старик.

В тот спокойный послеполуденный час отдохнувший от приготовления обеда Илья Георгиевич надел рубашку в полосочку, подтяжки с изображением шахматных фигур и, захватив влажную тряпку – протереть перила, вышел на балкон. Подтяжки были сознательным пижонством. Украсить милой старомодностью бездушие двадцать первого века, вписать в мир высоких технологий завиток наивности – чем не мужество перед «ликом смерти»? Илья Георгиевич любил обставить свою старость творчески.

Вынудив голубей перепорхнуть на балкон Спасёновых, он склонился и поглядел – есть ли зрители? Двор был пуст. Ветер, пролетая над низкими домами, плеснул в лицо цветением – и тут же Илья Георгиевич почувствовал спазм в груди.

Вот уже несколько лет он опасался медового черёмухового духа, слившегося в его сознании с приближением последней черты (цвела черёмуха, когда не стало Ниночки!). А сегодня ночью, как нарочно, сердце колыхалось нервно, словно мотылёк в банке. Билось крылом о чью-то тяжёлую ладонь, всё крепче прижимавшую трепещущее существо.

Тревожно принюхиваясь, Илья Георгиевич вспомнил огромное черёмуховое дерево, что росло на окраине Москвы, у забора дома, где они жили после свадьбы, и вспомнил почему-то два летних платья жены, голубое и белое, оба с пояском. Затем память раскрылась глубже, и он увидел стародавнюю черёмуху детства, точнее, её ягоды, которые рвали мальчишками. Последнее воспоминание оказалось ярким до горечи во рту, но Илья Георгиевич не удивился ему – детство давно уже было с ним. Он носил его в кармане, как чётки, тайно перебирая, и в каждую минуту мог вынуть и рассмотреть любую его бусину.

Ветер усадил на седенький чуб старика прошлогоднее берёзовое семечко. Солнце пекло щёки и лоб. Замечтавшийся Илья Георгиевич мог бы успеть приобрести недурной загар, если бы его не пробудил стук дверцы.

Вздрогнув, он поглядел на двор и увидел под окнами затрапезную машину, из которой выскочил его внук Пашка. С ним была небольшая тощая собака цвета тусклой бронзы. Идти самостоятельно она отказалась, упав на землю боком. Пашка взял её на руки и внёс в подъезд.

Илья Георгиевич, автоматически расстегнув пуговицу рубашки, примял ладонью сердце и кинулся открывать дверь.

– Дед, это Агнеска! – сказал Пашка, занося собаку в квартиру. – Я её вымою. Не переживай, ванну почищу потом! – И бережно опустил собаку на пол. Та мгновенно упала на бок и замерла.

– Паша! Что же ты делаешь! – проговорил Илья Георгиевич, оседая на табурет в прихожей.

Пашка глянул хмуро и ничего не сказал.

– Я задохнусь! У меня астма! – взмолился старик, чувствуя, как сжимаются и сипнут связки. – Убери её, я тебя прошу! Будешь меня хоронить в самый канун экзаменов!

– Дед! У тебя не астма, а паника, – холодно сказал Пашка. – Ты – паникёр! Спроси у Александра Сергеича, он тебе скажет! – И, подхватив собаку на руки, отнёс к себе в комнату.