Ольга Покровская - Полцарства

После штормовой ночи, когда сгорел приют, весна повернула к лету. Настали сырые, тёплые дни, без сомнения, придуманные для того, чтобы в дымящейся влаге дождей поднялось и расцвело всё, чему суждено жить.

Всей душой Саня рвался в приют – повидаться с Пашкой и погорельцами. Рвался он и к Николаю Артёмовичу, грохнувшемуся вчера со своей коляски, – и дело не в том, что нужна была помощь, а в том, что по голосу Саня слышал – грозный старик притих. Необходимо было забежать и к сёстрам. Но вместо этого вот уже двое суток он сидел неотлучно возле Маруси. От жаропонижающих температура сползала нехотя и поднималась вновь.

Проведя возле жены небывало много времени, Саня понял, в чём был корень болезни, и от этого ему стало неловко, как если бы он ненароком подслушал чужой секрет. Температура никогда на его памяти не болевшей Маруси, конечно же, была следствием летучего вируса, но поддалась она ему по причине душевного свойства. Маруся ревновала мужа, и не только к воображаемой противнице, а всеохватно, к людям и животным, к улице и лесу, к самому факту, что кто-то за пределами семьи получал Санину заботу и помощь. Всё это, и прежде висевшее тучей, вдруг собралось и вспыхнуло алым жаром.

Два дня болезни жены оказались для Сани полны открытий. Готовя ужин, моя посуду, убирая в шкаф высохшие полотенца, Саня словно впервые прикоснулся к своей семейной жизни и не узнал – неужели моя? Он понял, что начисто исключил из сердца такое простое понятие, как интересы семьи. Хуже того, при всякой возможности старался выкрасть из семейного бюджета собственное время и силы и отдать другим.

В тот вечер, закончив мыть посуду, в неясной тревоге он зашёл в комнату – Маруся спала. Приткнувшись к матери, заснула и кое-как накормленная им Леночка. Нагнувшись, он тронул губами Марусин лоб – прохладный! – и зажмурился, отгоняя наваждение. Ему захотелось собрать портфель и уйти совсем, как врач уходит из дома больного, которому стало лучше.

Ругая себя и коря и всё же мечтая хоть куда-нибудь вырваться, Саня вышел в самую вольную и воздушную точку квартиры – на балкон. Расцветающий лес, отделённый от дома полосой бульварчика, зашевелился и зашептал, увидев своего знакомца. «Подожди, пусть уснут покрепче! – лепетали берёзы, клёны и ясени. – А уж как уснут, мчись – все тебя ждут!»

«Может, и правда забежать?» – подумал он. – Тем более что сегодня звонил Илья Георгиевич и плакал в трубку: Пашка болен и не ночует дома. Стережет погорельцев!

Вопрос Пашки был самым тревожным из всех Саниных вопросов. Служа врачом, он знал, что даже в пустячных случаях борется с врагом, которого, по большому счёту, нельзя одолеть, можно только отбить на время, и это дарило ему ощущение разделённой ответственности. Он словно бы действовал не один, а под прикрытием старшего – и побеждали, и отступали с Богом. В каком-то смысле это позволяло ему работать спокойно – он не был крайним. Тогда как ответственность за зло, которое происходило не от природы вещей, а по воле людей, целиком лежало на человеке. Саня чувствовал, что именно он, и никто иной должен, во-первых, устроить собак и, во-вторых, бережно поговорить с Пашкой. Смягчить его упрямый идеализм, примирить с реальностью – но не дать впасть в разочарование.

Пока он думал обо всём этом, оглядывая с балкона весенний лес, в комнате запиликал телефон. Звонила Ася. Её голос был холоден.

– Болек нашёл какого-то опытного волонтёра. Пристраивает животных из муниципального приюта, – сообщила она. – Приедет к нам завтра вечером, в семь, расскажет, что делать. Так что если тебя интересует судьба собак и Пашки – завтра вечером мы все собираемся.

– Ася, да я сегодня уже хотел… – заволновался Саня.

– Можешь не дёргаться! Сегодня там Курт. Всё, иди к Марусе, – отрезала Ася и повесила трубку.

Тон сестры сокрушил его – она говорила с ним как с предателем. Первым порывом было перезвонить и объясниться, но одновременно он понимал: разговаривать с Асей сейчас бессмысленно. Она как будто снова стала подростком, вроде Пашки. А подростки – как ветки во льду. Если потянешь – сломаются. Нужно ждать, когда потеплеет.

Раздумывая, он ещё раз заглянул проверить, как спит Маруся, а когда возвращался в комнату, в прихожей на зеркале запиликал попсовой мелодией телефон жены. Саня глянул на незнакомый номер и ответил.

– А Марию мне дайте! – произнёс голос, немыслимый в кругу Саниных знакомых. Он был гнусав и мерзок – но не по своей физической природе, а по изливаемому посредством тембра состоянию души.