Евгений Рякин - Путь

Микеле хмыкнул и спросил:

— Я слышал, что его тут подписали под фуфлогона?

— Да.

— И ещё он, оказывается, спалил схолу в Хабе?

— Точно.

— И скоро менты придут его арестовывать.

— Есть такое.

— То есть ему нужно сегодня сваливать.

— Пгямо сейчас.

— Да, лучше щас, от греха подальше.

Микеле со Славой понимающе глядели друг на друга.

— Аттал, что ты молчишь? Надо увозить пацана. Но куда? К кому он поедет? Аттал, очнись!

— Я думаю, — впервые открыл рот Аттал. — Что он, наверное, поедет ко мне. Я правильно понимаю, Слава?

Тот выставил вперёд челюсть и плавно покивал головой.

— Он может и к Мишке, как сам захочет…

— Лучше не надо, — отозвался Морозини. — У меня в Аквилее ещё и союзная полиция есть, не только своя. Поступит ориентировка на розыск — и они его найдут, даже к гадалке не ходи. Парни работают на совесть. И вообще, почему ко мне, а не к тебе, Слав? Это ведь твой сын.

— А мне его тоже не надо. Это совсем не тот пагень, котогого я отдал Атталу. Это не мой сын.

— То есть ты своих детей оцениваешь с точки зрения — нравится или не нравится? — гневно вскричал Аттал.

— С точки згения — достоин или не достоин! — парировал ему Орлан.

— И что? По-твоему, Колян не достоин?

— Ты не у меня спгашивай. Ты у себя спгоси, — жёстко ответил Слава. — Или вон у Мишки…

— Нет, нет. Свои семейные дела решайте сами, я вмешиваться не буду. Вообще, господа, мне пора к супруге! — он сделал прощальный жест и открыл дверь, чтобы выйти.

*

Когда дверь распахнулась, на пороге возник растрёпанный Кащей. Он, то ли подслушивал, то ли пытался войти в этот момент. Увидев Морозини, Колян вытянулся по стойке смирно и неровно улыбнулся. Микеле смерил его взглядом сверху донизу, хмыкнул и прошёл мимо. Коляну же ничего не оставалось, как войти в комнату отдыха.

Кащей понемногу приходил в чувство, правда пальцы до сих пор прыгали, словно исполняли «Полёт шмеля» на невидимом пианино, челюсти же, хоть и огромным усилием воли, но всё же жених удерживал в более-менее спокойном состоянии. Колян нервно оглядел двух спорящих отцов и, не зная, с чего начать, вскричал срывающимся голосом, обращаясь к Орлану:

— Ты ничего не хочешь сказать мне, отец? Тебе Тяпа всё рассказал, да? Не слушай его, он просто… В общем, не нужно ему верить! Ты сделал неправильный вывод, это я тебе говорю!

— Да? — Орлан зло ухмыльнулся. — А что тогда пгавда?

— Что я, короче, это… — начал было Никола Голый, но выдохся, так и не найдя вдохновения. Его отпускало, хотелось посидеть, подолбить в окно, ну, или выпить горячего чайку и взбодриться. Вместо этого приходилось бодаться с родным отцом при приёмном папе. От всего происходящего Кащей погрузился в смятение, ничего не шло в голову, и поэтому Орлан легко перехватил инициативу.

— Когда много говогишь — некогда думать.

— Дак с чего ты взял, что я много говорю?

— Так у тебя балаболка — на шее наколка.

— Чё? — немного обиженно начал Колян.

— Хег чегез плечо. Базагишь ты много.

— Так-то да, иногда лучше промолчать.

Эти слова с участием добавил Аттал.

Кащей молча обижено поджал губы.

— Бойся того, кто молчит. — Грозно процедил Орлан.

— Почему? — только и нашёлся, что спросить Кащей.

— Молчит — значит, думает. — Ответил за Славу Аттал.

Орлан сделал шаг назад, чтобы держать их обоих в поле зрения, и глухо проговорил:

— Вот, вот, послушай своего пгиёмного папу, Николай. Он тебе плохого не посоветует, но, видимо, и ничему хогошему не научит.

Аттал фыркнул. А Слава продолжил.

— Я тебя вот о чём попгосить хочу, пагенёк. Не называй меня больше отцом, а? Потому что я тебе не отец, ты мне отказную как-то даже написал, помнишь?

Кащей что-то встрепыхнулся сказать, но Слава не дал ему произвести ни звука.

— Скотину ловят за ухо, а человека — за язык, загуби себе это на носу и не хлопай глазами! За последние несколько месяцев я тебя неплохо узнал, Николай. И я доволен, что я лишь твой генетический отец, а не настоящий. Однако, судя по всему, и Аттал-то тебе тоже не настоящий папа, а?

Аттал молча исподлобья наблюдал за этой сценой, перекидывая взгляд с Орлана на Кащея, который заметно растерялся и часто захлопал глазами. Он выглядел маленьким ребёнком, которого незаслуженно обидели, наказав и поставив в угол. А у Славы вдруг с лица исчезли острые черты, и он даже с какой-то теплотой и сочувствием произнёс:

— Ты, может быть, даже и не виноват, что таким стал. Однако вот, что я тебе скажу, Коль. Мужчина взгослеет лет в тгидцать, начиная обдумывать слова и поступки. Нет, кто-то и в двадцать пять, кто-то даже ганьше, а некотогые так до стагости подгостками и остаются. Но в сгеднем — лет в тгидцать. А до этого — что сказали, то и делают, без мозгов, пгямо, как ты сейчас. Так что не дгейфь, может, на тебя эта ситуация как-то подействует и быстго станешь мужчиной. А пока… — Орлан сжал челюсти и твёрдо произнёс: — Пока мы со своими гебятами сгываемся с этого мегоприятия. Уж пгостите, не могу больше тут оставаться, гнетёт всё. Да и тебе, Колян, надо сваливать. Ты хоть знаешь, что поджёг?