Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Катя упросила его хотя бы на полдня оставить дела в Мамоне, съездить к могиле Павла. Наумович согласился, понимая, что потом это время придется наверстывать, — забот все прибавлялось. Позавчера на хуторе Бабарин среди бела дня переодетые в форму красноармейцев бандиты вырезали коммунаров-первомайцев во главе с Тихоном Басовым. Бандиты были «свои», местные, никто из погибших коммунаров не поднял шума, не встревожился — доверились мирно подошедшим людям, заговорили с ними…

Следовательский мозг Наумовича два этих последних дня напряженно работал в одном направлении, спрашивал: где могут прятаться остатки колесниковских банд, кто конкретно был на хуторе Бабарин, кто подсказал бандитам о коммуне Тихона Басова, первом коммунистическом ростке новой жизни в их волости?! Кто?

Наумович поднялся, подошел к Вереникиной, стоявшей перед зеленым бугорком могилы Карандеева с отрешенным, печальным лицом. Катя — в темной жакетке, с уложенными на затылке косами — глянула на него заплаканными, далекими какими-то глазами, сказала:

— Паша, когда его мучили в Калитве, все беспокоился, мол, передайте нашим, помер честно, ничем свою родную Советскую власть не подвел… Это дед Сетряков потом рассказывал. Чем-то ему Паша наш понравился. Кстати, Сетряков при штабе у Колесникова был, Станислав Иванович, Лиду Соболеву знал… — она горько вздохнула.

Вздохнул и Наумович, не сказал ничего. Нашел он в Старой Калитве деда этого, говорил с ним. Сетряков многое знает, но запуган кем-то, помалкивает. Одно толкует: да, был при штабе, истопником, дальше печки не совался… Надо будет потом поговорить с ним еще, кое-что выяснить, уточнить. Почему Павел именно его, Сетрякова, выбрал для откровенных разговоров перед смертью? Не знает ли он, кто зарубил Соболеву, где этот человек? С чего началось восстание в Калитве, кто подбивал, мутил народ? Те же Назаров, Кунахов и Прохоренко в один голос утверждают, что смуту в Калитве затеял сам Иван Колесников, что они, зажиточные хозяева, вынуждены были подчиниться силе оружия, помогать повстанцам лошадьми и фуражом, а в душе всегда были и есть за народную Советскую власть.

— Место тут хорошее, правда, Станислав Иванович? — слабо улыбнулась Катя, отвлекая Наумовича от его мыслей. — Видно далеко. Смотрите, какая красота!

Наумович торопливо кивнул, отвернулся, пряча слезы. Положил на могилу букетик собранных им белых ромашек, поправил цветы, положенные Катей. Катя плакала открыто, вглядываясь сквозь мокрую пелену в простенькую, под стеклом, фотографию Павла, Павлуши Карандеева, прощалась с ним навсегда.

Они в грустном молчании постояли еще у могилы, тихонько потом пошли к ожидавшей их бричке. Над головами чекистов по-прежнему блистал голубой майский день, ярко светило солнце, и ничто, казалось, не напоминало о вчерашней жестокой, сотрясающей землю грозе с проливным дождем и ослепительными, рвущими тучи молниями, — тишь и благодать кругом; но над дальним урочищем громыхнуло вдруг тревожно и раскатисто, потянул верхом холодный порывистый ветер, запылил на донских берегах легкой, чуткой пылью…

Низко и недолго висит солнце зимою над охотской тайгой. То ли само мерзнет от прохватывающего ветра, без устали дующего на застывшее море, то ли от стыда, что не может дать земле тепла, — едва вскарабкается на каменистую вершину, и тут же вниз по склону. Торопись, одинокий каюр, чтобы не застала тебя ночь под пустынной сопкой или на остекленевшем болоте, где ни веточки для костра, ни кустика для укрытия.

Дальше от берега — слабее ветер, но свирепее мороз. «Курк-курк, поть-поть!» Торопятся чубатые собачки, беспокойно дергают лохматыми ушами на крик каюра, и звон медных колец с рукояти остола слышится далеко вокруг. От самого моря бежит упряжка. Полозья нарт подбиты китовым усом — на случай некоти, если в пути застанет. К спинке нарт вязанка дров приторочена — не знает каюр, где ему заночевать придется. В мрачную разложину меж крутых склонов свернул, вверх по руслу замерзшей речки правит, где темные, шаманские места начались, «хаканжа» называют их тунгусы и поскорее стараются миновать. А человек на нартах остолом трясет: «Поть-поть! Вперед!» Вот он соскочил на снег и побежал следом за упряжкой, путаясь в полах странной одежды. Кто он, зачем сюда забрался? Почему тревожит кухту, прижавшую чахлые лиственницы к мертвенно застывшим сугробам? Или не знает, что в худом месте охотской зимой и человек пропадает бесследно, и собака, и порою даже зверь?