Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

— Кто у вас комсорг? — глухо спросил парторг. Его неприятно взволновала поза молодого инженера. Он с грустью вспомнил, что и перед Гришанковым Роман стоит так же: на лице чуткое внимание и готовность к моментальному исполнению. «Откуда в нем лакейское угодничество? В двадцать-то шесть лет!..»

Из полумрака выступила Лена — напрягшаяся, острая.

— Михайлов у нас комсорг. Другого не надо! — резко ответила она.

Серегин ослабил ворот рубашки, взволнованно потер шею: черт знает что творится. Делать, что ли, им больше нечего?..

Фоминский непонимающе впился взглядом в осунувшееся лицо старого мастера, на котором не было ничего, кроме страшной усталости.

— На зама «молнию»! — запальчиво крикнул Женя. — Что он, зам, царь природы, да?

Парторг внимательно выслушал. Предотвращая готовый вспыхнуть хор мнений, поднял ладонь.

— Верно, ребятки милые. Тароянц не пуп земли. Но ведь существует этакое положение — негласное, что ли? К примеру возьмем. Городская наша газета не может критиковать действия горкома и горисполкома потому, что она их печатный орган. И верно. А иначе что ж оно получится?.. Несерьезна ваша цеховая «молния».

— Андрей Васильевич, я им то же самое объяснял, — оживился Фоминский.

Женя уныло смотрел в пол: слова Серегина сбили его с толку. Он поднял вопросительный взгляд на комсорга, который торопливо ходил по эстраде. Вот Игорь исчез в красноватом сумраке, и оттуда донесся его густой голос:

— Для нас, для рабочих, Тароянц бракодел!

Его поддержала Лена:

— Андрей Васильевич, мы рабочих карикатурим в «молниях», коллектив не порицает нас за это. Почему же Тароянцу мы должны делать скидку? Где справедливость-то?

Словно приняв эстафетную палочку, Женя моментально подхватил ее мысль:

— Вот именно! Тароянца келейно разберет начальство, а рабочего выставим напоказ?

— Мы общественная организация, — напряженно звенел голос Лены. — Нас интересует моральный фактор. Что скажут нам рабочие-комсомольцы, если мы, ругающие рядовых нарушителей, умолчим вину начальника? Мы потеряем доверие не каких-то там широких масс, а наших товарищей! Как мы будем им в глаза смотреть?

Теперь Серегин был сбит с толку: столь яростного отпора он не ожидал. Точнее, не отпора, а разумности в рассуждении комсомольцев: негоже кого-то отрывать от коллектива в вопросах гласности.

— Видите, куда они клонят, Андрей Васильевич? Заговор! — натянуто рассмеялся Фоминский.

Не отвечая, парторг почесал отросшую за день щетину. У него вдруг возникло странное чувство легкости. Кажется, скинул лет тридцать пять и сидит он сейчас не в красном уголке сборочного цеха, а в скособоченном строительном вагончике, в котором они, молодые, настырные до работы плотники, частенько собирались на отчаянные собрания. Как тогда было интересно, мучительно-радостно жить, махать до изнеможения топором, на голой лесной делянке поднимать вот этот могучий теперь заводище…

— И кому все это нужно? — застегивая пальто, сказала Неля. — Домой пора.

Серегин с удивлением встретил холодный, настороженный взгляд девушки. Глаза Нели были сужены, в темных зрачках полыхнуло пугливое презрение. Старый мастер почувствовал хлестнувшую по нервам злость.

Лена спокойно предложила:

— Чего спорить? Давайте проголосуем.

Первым поднял руку комсорг. За ним Женя и Лена. Фоминский опустил голову, а Неля с беспокойным равнодушием устремила взгляд в густой сумрак.

Серегину стало не по себе: дело приняло нешуточный оборот. В последние годы на собраниях рабочие не осмеливаются так дерзко критиковать руководителей. Вот в курилках, у монтажных столов — там все горазды почесать языки.

— Неля, Роман, Андрей Васильевич? — настаивала на их голосовании Лена.

— Я? — запнулся Серегин. И печально добавил: — Жалость-то какая, не член я вашего бюро.

— А я «против»! — словно в пику парторгу, с вызовом вскрикнул Фоминский. — Надо все продумать, взвесить, посоветоваться с начальникам цеха.

Его слушал только Серегин — внимательно, нахмурясь.

— Нелька, успеешь домой, — умоляюще сказала Лена. — Твое мнение? Мне ж в протокол записать надо.

— Пиши что хочешь, — нервно ответила секретарша. Обернулась к Серегину, снисходительно произнесла: — Ну посмотрят рабочие на карикатуру, посмеются. И разбредутся. А Ваган Альбертович начнет мстить. У него положение, власть, а у вас что? Ха, общественность! У кого деньги, тот и хозяин!

Лена стремительно бросилась за подругой.