Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Алексей по-прежнему не понимал, для чего все это рассказывает ему политрук, и нетерпеливо сказал:

— Так, и что же?

— Не спешите, Алексей Иванович… Так вот, мы с вами воюем вместе уже третий месяц. На передовой этого времени больше чем достаточно, чтобы узнать, что за человек перед тобой. В общем, Алексей Иванович, если вы сочтете нужным обратиться ко мне, я дам вам рекомендацию для приема в партию, вот что я хотел вам сказать.

Алексей, ошеломленный словами политрука, не знал, что отвечать.

Партия?! Алексей не мог поверить так сразу, что этот пожилой человек, почти ровесник его отца, считает его достойным стать членом партии большевиков. В его представлении коммунист должен быть похожим на таких людей, как его отец, воевавший в гражданскую, а сейчас он был комиссаром полка где-то на юге, или на Захарова, умудренного жизненным опытом, все понимающего человека. Как же может он в свои двадцать лет встать рядом с ними? Имеет ли он на это право?

— Семен Георгиевич, я даже не знаю, что вам ответить, я считал, что слишком молод, чтобы вступать в партию, и, откровенно говоря, не заслужил еще эту честь.

— Вы не правы. Дело не в годах, а в том, что́ вы успели за них сделать. Вы воюете с июля сорок первого. Хорошо воюете — от рядового вы за этот год прошли путь до командира роты. Партии нужны такие люди, как вы. Их нет нужды проверять, именно поэтому кандидатский срок на передовой сокращен до трех месяцев. Я уже сказал вам прямо свое мнение. Я не льщу вам, а говорю правду и думаю, что ваша скромность не пострадает от этого. Но дело не только в этом. Когда вы станете коммунистом, то повысится ваш авторитет как командира, а это уже важно не только лично для вас, а главное — важно для дела, для того, чтобы еще успешнее бить врага.

Алексей задумался на мгновение, потом решительно вырвал из блокнота листок бумаги.

— Спасибо, Семен Георгиевич, я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие.

Захаров помолчал, потом, улыбнувшись, сказал:

— Выбьем сегодня утром фрицев из дома, тогда и проведем партийное собрание. А для вас пусть это будет не только боевым приказом, но и первым партийным поручением.

Алексей молча пожал Захарову его широкую уверенную руку, и это крепкое пожатие сказало политруку больше, чем любые громкие слова, которые сейчас и здесь были бы неуместны.

Оскальзываясь, спотыкаясь о битые камни, уже не таясь, в рост, рота ударила с флангов по дому, занятому немцами.

Алексей перед началом атаки лежал среди бойцов, сжимая в руке свой «ТТ», его била мелкая дрожь, во рту пересохло, хотя рассвет был хмурый и сырой, серый воздух обволакивал все липкой паутиной.

Перед глазами торчала волчьим клыком стена дома, который они должны были во что бы то ни стало, как говорилось в приказе комбата, взять к шести утра. В их распоряжении было еще три часа.

Это были минуты обычного ежедневного затишья — кто не спал ночью, тот сейчас уже не мог бороться со сном, кто спал, тот еще не проснулся, даже артиллерийская канонада затихала в это время.

Алексей сильно рассчитывал на эту внезапность, на то, что немцы не должны ожидать в это время атаки с нашей стороны. Он переложил пистолет в левую руку и вытащил из-за пояса ракетницу. Взвилась вверх ракета, лопнула в небе и красной звездой, странной в рассветное время, предвестницей кровавого дня, медленно полетела к земле.

Алексей отбросил ракетницу, вскочил и, оглядываясь на бойцов, закричал:

— За Родину! За Сталина! Вперед!

Все в роте знали, что сейчас все зависит от их быстроты и решительности — чем быстрей они ворвутся в дом, тем меньше их ляжет навсегда перед домом.

Бойцы резко поднялись с земли и бросились вперед. Почти никто из них не стрелял — попасть на бегу в цель практически невозможно, и если обычно в атаке стреляют, то делается это больше для устрашения противника, для того, чтобы он не мог показаться из укрытия и вести прицельный огонь, а они, кроме всего прочего, должны были еще беречь боеприпасы. Поэтому Алексей в обеих полуротах выделил по пулеметному расчету, которые должны были прикрывать атакующих и давить огнем на обороняющихся немцев. Им был дан приказ патронов не жалеть — пулеметные очереди неслись к дому, бились в стену, рвались в окна.

Они одолели те двадцать — тридцать метров, что отделяли их от цели, за несколько секунд, за это время немцы успели только проснуться, а их охранение открыло жидкий огонь — им мешали пулеметы, — к тому же рота Алексея почти сразу оказалась в мертвой зоне у стен дома. С этого мгновения начиналась главная часть дела.