Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

В нескольких шагах от Кагэ раздался шорох. Будто неосторожная нога совсем близко потревожила мох. Человек-тень хотел вскочить мгновенно, как он умел после многих тренировок, но тяжелый пояс задержал его. Тем не менее он разглядел перед собой силуэт человека в меховой оленьей куртке. Вытянув в его сторону руку с пистолетом, японец несколько раз нажал на спуск.

— Брось наган, худой человек!

Кагэ вертел шеей, не понимая, откуда доносится голое.

— Я стреляю маленько…

В подтверждение слов грохнул выстрел из карабина. Он прозвучал гораздо громче, чем потревожившая тайгу пальба из короткостволого кэндзю [182] Кэндзю (яп.) — пистолет. . Вторая пуля прошла рядом с ухом японца, и он, оглушенный воздушной волной, затряс головой. Оружие пришлось швырнуть на землю.

Из-за выворотня, опутанного корневищами, поднялась маленькая щуплая девушка. Она настороженно следила за Кагэ, не опуская ствола. Тот перевел взгляд на пень, обряженный в пробитую пулями одежду, и понял свою ошибку. То, что было мэйсай [183] Мэйсай (яп.) — камуфляж. , он принял за туземку. О, если бы мгновенно вскочить на шорох — он мог бы заметить, как она упала за дерево. Проклятый пояс, из-за него пришлось впустую разрядить пистолет. Вот он лежит под ногами, а в кармане есть патроны. Стоит лишь наклониться…

— Корэ-ва осомаки да [184] Корэ-ва осомаки да (яп.) — теперь уже поздно. , — прошептал японец.

Однако он не хотел канкин [185] Канкин (яп.) — тюремное заключение. . У господина сэнсея длинные руки. Весть о провале Кагэ быстро примчится в его роскошный кабинет. «Рётан-о дзисуру?» [186] Рётан-о дзисуру (яп.) — вести двойную игру. — переспросит сэнсей и не пощадит близких изменника. В дырявой лодке посреди реки поздно заделывать течь, — вспомнил Кагэ последнюю мудрость учителя. Он шагнул навстречу туземке, тыча себя нечистым пальцем в грудь:

— Убивай!

Солкондор покачала головой.

— Твоя людей убивает. Моя — эркаэсэм. Судить будем. Как советский закон скажет — так и сделаем.

Сталинград уже не горел, он трудно, тяжело дымил — гореть в нем было уже нечему, разве что вступающим в бой танкам.

Вымазанное копотью, взлетающей вверх от горящей Волги, в которую вылилась нефть из разбомбленных немцами хранилищ, а в просветах ярко-голубое небо бесстрастно смотрело на умирающих в смертельной схватке людей.

Стояла прекрасная погода — не по-сентябрьски сильное солнце жарко светило на землю, и от этого проклятого солнца быстро гноились раны и пересыхало во рту.

От каменной пыли, шуршащей под ногами и ложащейся серым налетом на губы, некуда было деться, и единственное, что тут можно было сделать, так это не замечать ее, как будто она и не скрипит на зубах и не встает колом в горле.

Старший лейтенант Алексей Никольский, вот уже второй месяц командовавший ротой — сначала в степях под Сталинградом, а теперь в самом городе, — думал, пережидая очередной артналет немцев, лежа на битом кирпиче, о том, какой молодец его ординарец Сашка, что притащил ему два дня назад крепкие сапоги (наверное, снял с убитого немецкого офицера) взамен его старых, сгоревших на горячих и острых здешних камнях.

Алексей уже второй час искал в развалинах штаб своего батальона, а его нигде не было, и он уже начал подумывать о том, что напрасно теряет время: нет штаба. Может быть, комбат перенес его в другое место, а может быть, лежит он в полном составе у него под ногами, хотя бы вот в этом подвале, заваленном глыбами расколотых стен.

Сейчас, когда Алексей не был в привычной обстановке последних недель, так как не делал того, к чему привык и что уже стало его новой жизнью, потому что другой жизни у него сейчас не было и не могло быть, — не отдавал приказы, не стрелял из пулемета, заменяя раненых, не поднимал бойцов в атаку, — в голову ему начали лезть всякие неприятные и суеверные мысли о том, что, пожалуй, не следовало бы надевать на себя сапоги, снятые с убитого. Он, собственно, и не снимал их и даже не мог быть уверен, что они сняты с убитого, но где еще мог Сашка достать в этом городе — вернее, в том, что не по инерции, а сознательно, несмотря на то, что города уже не было (были дымящиеся развалины и скелеты домов), называлось городом Сталинградом, — ношеные, но еще совсем крепкие сапоги? На вопросы ординарец улыбался и терпеливо рассказывал, как встретил солдата, потерявшего после контузии винтовку, и поменял у него сапоги на трофейный автомат. На вопрос, не стыдно ли ему, что оставил человека босым, он пожимал плечами. Сашка врал хорошо, с энтузиазмом, но Алексей видел, что это немецкие офицерские сапоги и вся история с пехотинцем выдумана Сашкой, знавшим брезгливость молодого лейтенанта.