Алекс Тарн - Станцуем, красивая?

– Как же я его пропустила, дура эдакая? Вечно со мной так – мимо лучших грибов прохожу, а кто за мной идет, подбирает. Неужели и этого подобрали?»

– Странно, – проговорила она вслух. – А я вас что-то не припоминаю… странно…

– Я только вчера приехал, – сказал рыжий, поднимаясь на ноги. – Да и на заводе я новичок, с пятнадцатого числа. Только-только оформили, и сразу в колхоз. У них тут кто-то заболел, и надо кем-то заткнуть оставшиеся дни. Езжай, говорят. Я Леня.

Высокий. Когда смущается, один уголок рта идет вверх, а другой вниз, отчего нос забавно кривится набок. А борода-то, борода… Анька едва удержалась от того, чтобы потрогать. Дождь тем временем усилился; по лицу рыжего катились капли, как по оконному стеклу, и он смешно смаргивал их рыжими ресницами, смаргивал и чего-то ждал.

– Ах, да, – спохватилась она, пожимая его протянутую ладонь. – Очень приятно. Я действительно Аня из проектного отдела. Идите скорее под зонт, что вы стоите под дождем? Вот, возьмите и пошли.

Она решительно сунула ему зонт и взяла под руку. Готово, парень. Теперь ты мой.

– Подождите, – сказал он робко. – Коса. Косу забыли.

– Ладно, – милостиво разрешила Анька. – Косу можно взять. Как-никак, колхозное имущество.

И она повела его под локоток краем поля, и дальше, обочиной размокшей грунтовки, и еще дальше, по главной улице деревни. И он послушно шагал рядышком, не рыпаясь и не брыкаясь, так и шагал со своей дурацкой косой, как смерть под зонтиком. Шел дождь, благословенный, самим богом посланный дождь, и шли под дождем они двое, шли и болтали, шли и шутили, несли полную околесицу, выпендривались друг перед другом на все лады, плели вокруг себя сложную словесную сеть и радостно запутывались в ней все больше и больше. Они перешли на «ты» еще до околицы. Дойдя до крайнего дома, Анька сказала:

– Ленечка, я должна тебя предупредить. У нас в деревне так: прошелся по улице под ручку с девушкой – женись. Так что, ради твоего же блага, лучше отцепляйся… – и еще крепче прихватила его за локоть.

– Подумаешь, – уверенно отвечал этот рыжий теленок, – не боюсь я твоей деревни. Я с косой, как Лев Толстой. Он под эту тему, знаешь, сколько деревенских девок перепортил? Заляжет, бывало, под кустом…

– Выходит, и ты так же? – хохотала она. – Я-то, бедная, беззащитная селянка, на подосиновик клюнула. А там, оказывается, сам граф Толстой и порченые девки штабелями…

И – грудью к его плечу, легонько так, краешком… – ага, споткнулся паренек, на ровном месте споткнулся. В голове метет веселая кутерьма, метель, переходящая в пургу. Идти бы так и идти, под ногу с дождем, до скончания времен. Улица смотрела на них слезящимися глазами окон, кивали из-под навесов белыми косынками сморщенные деревенские бабки, отпускали вслед соленые словечки, рассыпались мелким дробным смешком. И в самом деле, грешно такого рыжего не обсмеять: в одной руке коса, в другой японский зонтик, а на локте девка висит, и как висит: вот-вот сожрет с потрохами, и с зонтиком, и с косой.

Так, сцепившись, и подошли к базе. Пусть смотрят, плевать. В колхозе все равно ничего не скроешь, да Аньке не больно-то и хотелось скрывать. Когда душа поет и порхает, о мелочах лучше сразу забыть, чтоб не цеплялись досадными крючочками за корзину твоего воздушного шара, чтоб не мешали взлететь, оторваться от земли.

У крыльца Леня с видимым сожалением отдал ей зонтик.

– Не горюй, граф Толстой, – улыбнулась Анька. – Я его тебе потом подарю. С таким зонтом можно под кустом не прятаться – девки сами набегут, порть, не хочу.

– А мне больше и не надо, – сказал он, глядя ей в глаза. – Ко мне уже всё, что надо, набежало.

Анькино сердце прыгнуло вверх, заколотилось в горле. А ну, брысь, глупое, на место! Еще, чего доброго, выскочит наружу, покатится по лугу огненным мячиком у всех на виду… Она опустила взгляд – всему есть предел, парень, не так быстро. Тут я командую.

– Это мы еще посмотрим… – голос прозвучал с хрипотцой, выдавая то, чего пока не следовало бы выдавать. Анька откашлялась и напялила на лицо насмешливую улыбочку. – И вообще, дорогой граф, по-моему, вы забыли, что, кроме порчи девок на покосе, у вас есть другие важные дела. Например, хотя бы чуть-чуть побыть зеркалом русской революции. Так что идите, работайте. До вечера.

Вечером, посмотрев, как она вертится перед зеркалом, мстительная Машка поцокала языком:

– Ну, бабоньки, сегодня определенно что-то будет. Гляньте-ка, наша недотрога выходит на тропу войны. Надо бы посоветовать мужикам загодя снять с себя скальпы. А может, и еще чего-нибудь.