Алиса Чопчик - Изгои

– Кто будет пользоваться всей этой аппаратурой? – спросил незнакомец.

– Я, – ответил Тильман, а затем поспешно добавил: – Еще, конечно, оператор и мой напарник, которые ожидают меня.

Послышался шорох, будто незнакомец пытался отодвинуть камеру или штатив в сторону.

– Осторожно, – Тильман рассмеялся. – Простите. С меня шкуру сдерут, если с аппаратурой что-нибудь случится.

Мужчина что-то ответил, но я не расслышала. Дверцы закрылись, снова погрузив нас в темноту. Через несколько минут машина снова тронулась с места.

Я выдохнула и только в тот момент осознала, насколько сильно прижала к себе Джундуба. Я убрала руку с его рта и обняла, а он прижался ко мне в ответ. Уткнувшись носом ему в волосы, я вдруг со всей ясностью поняла, как люблю брата. Мне почему-то стало его жалко, этого пятилетнего мальчика, потерявшего маму и родной дом, который заискивающе пытался подружиться с другими ребятами в лагере, и который теперь с таким волнением прижимался ко мне.

– Все хорошо, Кузнечик, – прошептала я ему. В ответ он сжал мою руку и зарылся лицом мне в шею.

Час спустя машина остановилась. На этот раз дверцы Тильман открыл в одиночестве. Он прочистил нам проход и, дождавшись, пока мы все выйдем, сказал:

– Дальше вам придется ехать самим. Я тоже скоро уезжаю, есть пару незаконченных дел.

Он улыбнулся, но все равно показался мне изможденным и даже немного печальным. Отец пожал ему руку, и они перекинулись парой фраз, не разнимая рукопожатия.

– Ну вот и все, – со вздохом сказал мне Тильман, когда отец отошел с Иффой и Джундубом, простившись.

– Ну вот и все, – ответила я. – Спасибо за помощь.

– Всегда рад помочь.

Я улыбнулась, сделав шаг назад, и Тильман дернулся, будто хотел меня удержать. Я замерла.

– Прости, – с улыбкой произнес он. – Не забывай о том, что я тебе вчера сказал, ладно? Ты же мне позвонишь?

Мне хотелось спросить его, какой смысл? Хотелось сказать, что мы не пара, но это нелепо звучало даже у меня в голове. Тильман понимал это лучше меня, а может, ему и не надо было, чтобы я звонила.

Я вздохнула.

– Позвоню, – мой голос звучал так неубедительно, что я удивилась, когда Тильман улыбнулся моему ответу и кивнул.

– Видимо так и есть, – уязвлено подумала я. – Он и не ждет от меня никакого звонка.

– Тогда пока? – сказал он, в последний раз мне улыбнувшись.

– Тогда пока, – на прощанье улыбнулась я ему в ответ.

Лагерь "Заатари" остался теперь позади. Мы наблюдали, как машина Тильмана все дальше и дальше едет по дороге, и верно каждый из нас думал о предстоящем. Наш вагончик вдруг стал казаться мне родным, безопасным. На мгновение захотелось вернуться, но я отбросила всякие мысли об этом.

– Нет, – решительно подумала я. – Мы больше не вернемся в это грязное, пыльное место, полное лишений и умирающих надежд. Ради Джундуба и ради мамы мы будем жить как люди. Мы же ведь имеем на это право, верно?

ГЛАВА V

Египет

В ближайшей лавчонке папа купил каждому по лавашу. Джундуб выпросил Намурру – любимую сладость, которую в Иордании готовили по-особенному вкусно.

Отец отошел позвонить, пока мы доедали. Кузнечик сидел на наших рюкзаках, облизывая стекающую по руке начинку.

– Сегодня прохладно, – сказала вдруг Иффа, разглядывая небо. Я тоже взглянула наверх, на непривычно серые, пухлые тучи, так редко появлявшиеся до этого над иорданской землей.

– Конец осени, давно пора, – ответила я. – Надоела эта жара.

Затем я с волнением осознала, что нас ждет миграция в самый разгар зимы, зимы европейской, снежной и суровой. И все же я тогда не могла в полной мере представить, что такое настоящие морозы, от которых нет возможности скрыться.

– Я договорился насчет транспорта, но нам придется пройтись, ладно? – отец подошел немного растерянный, с взъерошенными волосами и бегающим взглядом. – Нас ждет долгий путь до Акабу, – словно самому себе добавил он.

– А где мы сейчас?

– В Аммане, где же еще. Что ж, – выдохнул папа, поднимая рюкзак Иффы и передавая ей, – некогда болтать. Через пару часов мы уже должны отъезжать.

Я никогда не была в столице Иордании, поэтому для меня стали откровением его широкие улочки с дорогими барами и кафе, наполненные снующей толпой людей, одетых по-европейски. Высокие здания, жизнь, кипящая и бурлящая, галереи и музеи, уютные и дорогие кварталы, на фоне которых мы казались оборванцами, – все это так разительно отличалось от того, что мы видели в лагере, да и в Сирии тоже. С грустью и тревогой я ощутила, как отличается остальной мир, прежде скрытый от меня за стенами родного дома.