Юрий Луговской - Черное солнце

— Как ни странно, да, но для него, конечно. Я-то, и правда, могу о них забыть на следующий день, мне все это по фигу, их тайны Мадридского двора. Но вот он так не считает, и я начинаю трусить.

— А чего ты боишься?

— Ох, Дима, он мне такого нарассказывал, ну да ладно, черт с ним… Не буду тебя загружать.

— Расскажи, может, я смогу чем помочь. У меня Михайлов есть.

— Тут и твой Михайлов не поможет, и сам президент, наверное, тоже.

— Слушай, ты меня пугаешь.

— Да ладно, пока все нормально, если будет что серьезное, тогда расскажу. Пока убивать меня никто не собирается.

— Да что ты говоришь, Пашка! Что, все так серьезно?

— Пока нет, я постараюсь сам снять проблему, я же все-таки психолог. Ну, а если что, обратимся к твоему Михайлову. Если уж совсем припрет.

— Кстати, странно, меня хотели в Грозненском ФСБ держать, мне по секрету сказали, но после того как я позвонил тебе, сразу отпустили. Причем я знаю, что Михайлов не в курсе, он за границей, оперирует там после землетрясения.

Паша посмотрел брату в глаза.

— Это как раз он, мой клиент, — Павел взглядом показал на телефонную трубку. — У него дружок в ФСБ, так он по крайней мере сказал.

Дима слегка присвистнул.

— Ну и дела!

— Ладно, черт с ними со всеми, пошли спать, завтра еще поговорим. Ты же мне далеко не все рассказал.

— Да, рассказывать можно несколько дней. Там каждый день что-то происходило.

— Ты устал, брат, иди в ванну и приходи ложись. Трофим тебя давно ждет.

— Да, я вижу, — засмеялся Дима. Он взял кота на руки. — А здоровый-то какой стал! Чем ты его кормишь, Паш?

— Да чем, кошачьим кормом, чем же еще. Что я ему, готовить буду специально? Но Катька — та специально ему иногда что-нибудь придумывает, полный разврат.

— Кстати, как она? — крикнул Дима из ванной.

— Все в порядке, завтра, может, увидишь, она обещала днем забежать обедать с нами.

— Если на Лубянке в подвал не посадят.

— Слушай, я сказал: прекрати! Шампунь в шкафчике найдешь, там же и фен, чтобы с мокрой головой не ложиться. — Все, я ложусь.

Дима включил большую струю, налил две крышечки пены и вскоре нежился в горячей ванной, смывая с себя дорожную пыль. Он закрыл глаза и вспомнил тот день, когда к нему приехали две девушки, одна с неудачным абортом. Ах, эти черные глаза, меня пленили… Гульсум… Увижу ли я тебя когда-нибудь? Обещала позвонить. Но они всегда обещают. Нет, она не такая, как все, ей, кажется, можно верить. Ну, если не позвонит, найду ее в МГУ на искусствоведческом. Если она вообще там учится, тут же сказал он себе. Восточная женщина — темный лес.

Спал он до двенадцати. Павел ушел и оставил ему записку, что скоро будет. Дима встал, сделал зарядку — пятьдесят дежурных отжиманий, пятьдесят приседаний и тридцать подъемов для пресса, — принял ледяной душ, побрился и с котом вышел на кухню. Хотелось есть, но он решил подождать брата, а пока по кофе.

Зазвонил его спутниковый телефон. Его номер знали только в ФСБ и в госпитале. Звонили не из госпиталя. Москва, майор федеральной службы безопасности Игнатьев. Он ждет его в 17.00 по адресу… Адрес знакомый. В доме на площади в центре Москвы, где раньше был знаменитый 40-й гастроном, ставший сегодня крупным супермаркетом.

Пришел Паша, увидев грустное Димино лицо, спросил:

— Что, позвонили?

Дима кивнул.

— Ну, ты же был готов к этому.

— Да, но я не думал, что все будет так быстро.

— Они времени даром не теряют. Во сколько?

— В пять.

— Ну, хоть пообедать успеем. Скоро Катерина придет. А пока давай завтракать.

Майор ФСБ Игнатьев был сама любезность. Давно к Диме не обращались с таким почтением. Чай? Кофе? Может, коньячку? От комплиментов и дифирамбов Игнатьева Дима даже почувствовал себя неловко. Майор вел себя заискивающе, как подчиненный ведет себя с крупным начальником. Дима терпеть не мог такого обращения. Он сам ни перед кем никогда не заискивал, будь то хоть министр здравоохранения, и не любил, когда начинали заискивать перед ним. Игнатьев сказал ему, что такие, как он, — гордость России, что только благодаря таким людям держится еще их медицина и признается одной из лучших в мире. Несмотря на ту нищенскую зарплату, да это наша беда, которую платит врачам государство. Даже в Чечне, пусть и тройной оклад, но что такое сегодня тройной оклад, если месячной зарплаты врача не хватит даже на потребительскую корзину? А если мужчина, глава семьи, кормилец…

Все это словоблудие так утомило Диму, что он не выдержал и сказал: