Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

– Ладно-ладно! К чему такая серьезность? Я никому не расскажу, обещаю.

– Обещаешь?

– Да, конечно обещаю! Выкладывай уже, Хетти, что там у тебя?

Я делаю глубокий вдох:

– Я… кое в кого… влюбилась. Серьезно, по-настоящему.

Выдох. Тонкой струйкой пара мое дыхание примешивается к холодному воздуху и растворяется в нем.

– Ого! Здорово! – Эрна улыбается, потом хмурится. – Правда, немного неожиданно, после Карла, и все такое. – Ей, видимо, становится неловко, потому что она поспешно добавляет: – Я не хочу сказать, что это плохо. Наоборот, любовь поможет тебе развеяться, забыть…

– Это случилось не сейчас. Прошло уже больше года.

– Что? Целый год! – Она останавливается посреди тротуара. – И ты мне ничего не сказала?

Я продолжаю идти, Эрна вприпрыжку бежит за мной.

– Я знаю, что ты сейчас подумала, после того как я разозлилась на тебя из-за Карла. Я вела себя с тобой совсем не по-дружески и, поверь, до сих пор раскаиваюсь в этом. Но у меня была причина молчать, и очень веская. – Я не могу взглянуть Эрне в глаза. Опустив голову, я шагаю по мокрой мостовой, выбирая просветы между кучками мокрых листьев.

– Да. Ты вела себя совсем не как подруга. Это точно. – Эрна тычет меня локтем в бок и смеется. – Но давай о деле. Итак, кто он? Расскажи мне все по порядку – и будешь прощена.

Несколько шагов мы делаем в молчании. Ну же, давай!

Снова глубокий вдох.

– Он еврей, Эрна. Я полюбила еврея.

– Ты? Ха-ха-ха, Хетти! Вот это шутка так шутка.

– Нет, это правда. Его зовут Вальтер Келлер. Может, ты помнишь тот день в школе, когда он и Фрида… – Улыбка сбегает с лица Эрны; она кивает. – Давным-давно они с Карлом дружили. Он приходил к нам в дом. Так я с ним познакомилась. А позапрошлым летом мы нечаянно встретились, когда я гуляла с Куши. Я пыталась держаться от него подальше, но не смогла. Просто второго такого, как он, нет на всем свете, понимаешь? Он самый лучший. И я не могла не влюбиться в него, а он – в меня. Мы с ним как будто созданы друг для друга, но оказывается, что любить друг друга нам нельзя.

Мы уже сворачиваем на Нордплац, просторную зеленую площадь с прекрасной старой церковью. Но я, начав говорить, не могу остановиться, слова несутся потоком.

– Я столько раз давала себе зарок прекратить наши встречи. Он тоже. Ничего не вышло. Если нас поймают, а это пару раз едва не случилось, нам обоим конец. Я такая же преступница, как и он. Но я так сильно люблю его, Эрна!

Профилем я чувствую ее обжигающий взгляд.

– Так почему ты решила рассказать мне об этом сейчас?

– Кто-то донес на нас. Может быть, наша горничная. Мне кажется, она видела нас вместе. По крайней мере, за мной она точно следит, и мне приходится быть очень осторожной. А его ищет гестапо по обвинению в осквернении крови. У него есть виза, и он может уехать в Англию, но только если женится там на одной девушке.

– Господи!

– Но, – тороплюсь закончить я, – он пока не может выехать из Германии, потому что у него нет ни паспорта, ни денег на выездной налог. Я должна ему помочь. А для этого мне нужен союзник.

Эрна качает головой:

– Тут надо хорошо подумать.

Поравнявшись с церковью, мы останавливаемся – в двух шагах от того места, где я когда-то поклялась в верности Вальтеру.

Набравшись мужества, я поворачиваюсь к Эрне и смотрю ей в лицо. Бледная от удивления, она смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Ну и что ты теперь обо мне думаешь? – спрашиваю я, заглядывая в два глубоких зеленых озера, где ее душа, чистая и незамутненная, встречается в этот миг с моей – оскверненной, запятнанной.

Она молчит. Потом медленно произносит:

– Просто не верится.

– Помни, ты обещала никому не рассказывать…

– Нет! Хетти, что ты! – Она хватает меня за руки. – Я же люблю тебя, глупенькая! Теперь даже больше! Как никогда еще не любила!

Неимоверная усталость наваливается вдруг на мен я. Руки и ноги как будто наливаются свинцом, и я только теперь понимаю, какой тяжелый груз несла все это время.

– Видишь ли, Хетти, – Эрна опускает глаза, – я тоже должна тебе кое в чем сознаться.

– В чем же?

– Вообще-то, мне следовало сделать это еще раньше. Мой отец вовсе не старый дурак. То есть он, конечно, старый и, может быть, глупый, но это не главное. Главное в том, что он убежденный тайный борец с нацизмом. Ему ненавистен Гитлер и все, что он воплощает. Как и всем нам. – Покрутив головой – площадь почти пуста, возле нас никого, – Эрна шепотом продолжает: – Здесь, в Лейпциге, действует небольшая группа. Слишком маленькая для чего-то серьезного. Все слишком боятся.