Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

– Не знаю. Но я спрошу. А ты пока не вздумай предпринимать что-нибудь сама, даже не заикайся ни о чем таком. Ты слишком многим рискуешь. Если твой отец хотя бы заподозрит, что ты затеяла…

– Но я обещала Вальтеру. Разве я могу хотя бы не попробовать? Посмотри, все главные люди города сейчас здесь, в этой комнате. Говорят о своих достижениях и победах, у которых, как все знают, есть и другая сторона. Я должна использовать эту возможность. Поговорить с ними. В конце концов, если не я, то кто? И как я вернусь в то кафе, если промолчу? Я не смогу посмотреть в глаза матери Вальтера и признать, что я ничего не сделала.

Тут большие глаза делает Эрна:

– Хетти, да ты с ума сошла! Пикни ты сейчас хоть слово против Гитлера или правительства – и все, тебе конец, а с тобой и всему нашему Сопротивлению, и всей моей семье. Ты просто подпишешь нам смертный приговор.

Тут к нам опять подходит Томас, и разговор приходится прекращать.

Я оглядываю комнату, полную гостей, смотрю на маму с папой и удивляюсь: как же так вышло, что среди этих людей я чувствую себя совсем чужой?

Половина четвертого утра. В прихожей папа провожает последних засидевшихся гостей – Отто Шульца с женой и детьми. Но вот за ними хлопает дверь, и мы остаемся с папой вдвоем. В доме тихо. Мама давно легла спать. Ингрид и Вера – девушка, которая скоро ее заменит, – заканчивают уборку гостиной.

– Так, – говорит папа сухо. – Пора спать.

И идет мимо меня, а я ловлю его за руку:

– Папа…

Он вздрагивает так, будто ему на руку села какая-то гадина.

– Что?

Голоса Эрны и Берты наперебой звенят у меня в ушах. Молчи. Забудь Вальтера. Живи дальше. Но избитый, сломленный Вальтер стоит у меня перед глазами. Мысли о том, что делают с людьми в лагере, и о том, что может произойти с его несчастной матерью, не дают мне покоя.

– Что? – снова рявкает отец, его суровое лицо выражает нетерпение.

– Я… я так виновата перед тобой. Я надеюсь, ты сможешь меня простить.

Вообще-то, эти слова подразумевались как преамбула, но, стоит им сорваться с моих губ, и я понимаю, что я безнадежная трусиха.

– Может быть. Это зависит от тебя и от того, как ты поведешь себя дальше.

– Я буду стараться, папа.

Он расправляет плечи и смотрит мне прямо в г лаза:

– Прошлое прошло, хотя и не забыто. Больше никаких скитаний по городу. Твоя мать всегда должна быть в курсе того, где ты и с кем. Никаких… контактов с… нежелательными личностями. Отныне ты будешь такой дочерью, какой я заслуживаю. То есть покорной.

– Да, папа, – шепчу я.

– А теперь иди спать, Герта.

Проглотив слова, которые клялась себе сказать сегодня вечером, я смотрю вслед отцу, пока тот тяжело поднимается по лестнице. Но у меня уже зреет другой план. Нет, я не согнусь перед отцом и его угрозами. Я смогу быть лучше, чем он обо мне думает.

Это происходит снова: мой желудок будто сворачивается в тугой шар. Силой воли я пытаюсь заставить его расправиться, но не могу – мешает слюна. Ее так много, что не могу сглотнуть. Я вскакиваю и бегу в конец коридора. Там, в уборной, склоняюсь над унитазом и срыгиваю в прозрачную воду желтую струю желчи. Дрожащими руками нажимаю на слив, потом открываю кран и брызгаю ледяной водой себе в лицо.

В сером свете раннего утра из зеркала на меня смотрит призрак: бледный, с тусклыми, запавшими глазами. На лбу капельки пота, хотя меня знобит. Судя по последним нескольким дням, рвота дает лишь временное облегчение. Скоро тошнота вернется и будет преследовать меня до вечера.

У себя в комнате я распахиваю ставни и смотрю через серый туман на пустую улицу. Перед окном голые ветки замерзшей вишни. Они кажутся мертвыми. Но я знаю, что в глубине ее старого кряжистого ствола дремлет жизнь, дожидаясь тепла, которое погонит древесные соки от корней вверх, до самых кончиков веток. И тогда старая вишня зацветет.

1939-й. Новый год. Новая надежда. Новая жизнь.

Мне отказано в облегчении увидеть пятнышко крови на своем нижнем белье.

Господи, прошу Тебя, сделай так, чтобы я не оказалась беременна.

– А где Берта?

Мама сама стоит у кухонной плиты и следит за чем-то в кастрюльке.

– Ушла.

– Как у шла?

– Так, ушла. После того, что она сделала…

– Что? Пожалуйста, только не говори мне, что вы ее уволили!

Она избегает моего взгляда. На меня снова накатывает приступ тошноты.

– Мы с твоим папой все обсудили. Прислуге необходимо доверять. Но если доверие подорвано, пусть даже всего один раз, возврата к прежнему уже не будет.