Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

– А что будет убийцам?

– Их уже отпустили. Они выполняли приказ.

Я жду, что еще он скажет, но папа молчит. Делает глоток виски, гоняет его во рту.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– О, ты прекрасно знаешь зачем. Мы ведь понимаем друг друга, да? – И он улыбается мне. Как победитель. Решил, что теперь он все обо мне знает. И делает мне предупреждение, уверенный в том, что я не посмею им пренебречь.

Тень Карла на миг заслоняет от меня папу. Будь осторожна, Мышонок. Я больше не смогу тебя защитить.

Мои щеки вспыхивают.

– Да, папа, – говорю я. – Мы понимаем друг друга.

– Дело сделано, – сообщаю я Эрне, когда меня снова отпускают на собрания БДМ.

Никто ведь не боится теперь, что я улизну с каким-нибудь евреем. Репутация Эрны неколебима, по крайней мере в глазах мамы и папы. Ее влияние на меня по-прежнему считается благотворным. Если бы они только знали!

– Ну слава богу! – Эрна стискивает мне руку. – И как ты только справилась.

Мы в гостиной фройляйн Акерман, ждем, когда соберутся все. Сегодняшнее собрание посвящено подготовке к рождественскому концерту, на котором будут играть два оркестра: нашего отряда и отряда гитлерюгенда из нашего округа. Каждый раз, когда планируется мероприятие, совместное с мальчиками из гитлерюгенда, в отряде начинается возбуждение. Вот и сейчас низкое гудение голосов по всей комнате то и дело прерывается хихиканьем. Мы с Эр ной стоим у окна, подальше от остальных.

– Отныне я хожу по краю пропасти, – продолжаю я. – Папа никогда не будет мне доверять.

Она кивает:

– Когда Вальтера выпустят?

– Через два дня, но мне запрещено с ним видеться.

– Разумеется.

– Но я все равно его увижу.

– Конечно. – Эрна улыбается. – Буду рада обеспечить прикрытие.

У меня перехватывает горло.

– Спасибо.

В комнату входит фройляйн Акерман с большим подносом. На нем блюдо с бутербродами и кувшины с соком.

– Думаю, можно уже начинать, бо́льшая часть отряда здесь. – Она окидывает комнату взглядом. – Вы двое, идите сюда, садитесь, – говорит нам фройляйн. – На ковре места всем хватит.

Мы послушно усаживаемся рядом с другими девочками.

– Начнем с песни, – говорит фройляйн Акерман, когда все рассаживаются. Пролистывает страницы песенника под названием «Мы, девочки, поем!». – Пожалуй, с этой: «К оружию, народ». Шелестят страницы, девочки прокашливаются, готовясь петь.

Я не могу заставить себя произносить эту гадость и перестаю петь. Эрна, скосив глаза, видит мои плотно сомкнутые губы и изо всей силы тычет меня локтем в бок. Сдвигает брови, едва заметно качает головой. Нехотя я начинаю петь второй стих.

Позже, когда мы идем домой, я рассказываю Эрне, в чем поклялась, пока делала вид, будто произношу слова песен.

– Как только Вальтер уедет, я начну помогать твоему отцу в Сопротивлении. Пожалуйста, расскажи мне, что я могу сделать.

Эрна берет меня под руку:

– В нынешних обстоятельствах для тебя это слишком опасно.

– За себя я не боюсь, мне уже все равно. Честно.

– Да мне и сказать, в общем-то, нечего. Никакой организации, вообще-то, нет. Так, несколько разрозненных контактов, и все. Большее сейчас невозможно. У гестапо везде свои уши. Стоит только шепнуть что-нибудь против правительства, как тут же начинаются аресты. Люди боятся.

– Чем же тогда занимается твой отец?

– Поддерживает контакты. У них подпольная сеть. Люди, которые в ней состоят, знают лишь одного-двух других, с которыми держат связь. Так что если кого-то арестуют, то всех он не выдаст. Насколько я понимаю, они передают информацию. Пытаются помочь людям выехать из Германии. Укрывают тех, кого не удается отправить, находят им убежища. Особенно детям.

– Я хочу помогать, Эрна, всем, чем только смогу. Домой мы идем молча, думая каждая о своем.

Мне стала дорога эта крошечная гостиная позади кафе, с ее потертым ковром, продавленным старым диваном. Тут я в безопасности. Это мое убежище, и здесь я сегодня встречаюсь с Вальтером, прежде чем он уедет из Германии навсегда. Странно, что мне так легко и спокойно среди абсолютно чужих людей и так тяжело и страшно в собственном доме.