Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

Ноги дрожат, когда я выхожу в подъезд и медленно спускаюсь вниз, на улицу. Возле дома встречаю Хильду и Софи. Девочка, держась за руку матери, подскакивает на одной ножке.

Я прохожу мимо, и вдруг на меня накатывает злость на Хильду.

– И как ты это терпишь? – Вопрос срывается у меня с губ прежде, чем я успеваю опомниться. – Как миришься с тем, что приходится делить с другой мужчину, который тебе не принадлежит?

Она смотрит на меня грустно.

– Знаю, ты вряд ли поймешь и вряд ли простишь, – говорит она тихо. – Но мы… очень любим друг друга.

С этими словами Хильда еще крепче сжимает дочкину лапку и с гордо поднятой головой решительно заходит в подъезд.

Я знаю, что должна уничтожить этот дневник. Но сделать это выше моих сил. Может, когда-нибудь он и станет причиной моей смерти, но пока он странным образом приближает меня и к Карлу, и к те бе, мой дорогой Вальтер. В последние дни я почти не вижу папу. А когда мы все же встречаемся, он так открыто демонстрирует мне свой гнев, что даже выходит из комнаты, где нахожусь я, как будто ему противен мой вид. Ужасно тяжело жить и не знать, поможет он или нет. Но я сдерживаюсь изо всех сил и не задаю вопросов. Все равно это ничего не изменит, только разозлит его еще больше. Мама однажды спросила, не поссорились ли мы. Я сказала, что это из-за школы домохозяек, и она умолкла. Она с головой ушла в свое горе и даже не замечает напряжения между нами. В воскресенье мы с Томасом и Эрной ходили смотреть киножурнал. Хорошо, что папа не запретил мне хотя бы это. Пока. Томас заботлив и внимателен ко мне, очень переживает из-за моего самочувствия после той ночи. А мне противно до тошноты. Не понимаю, как может народ, который считает себя цивилизованным, вести себя так жестоко и беспощадно. И как может наше великое германское государство, правители которого твердят о чести, правде, справедливости и мире, так нагло лгать собственному народу. Но, похоже, что так думаю только я одна.

Через несколько дней папа зовет меня к себе в кабинет. Он сидит за столом, а я стою перед ним, как гимназистка перед директором, который решает ее судьбу. Но папа избегает смотреть на меня, и ужин начинает проситься назад из моего желудка.

– Я договорился, – без всяких предисловий говорит он.

– Это… то есть Вальтера отпускают? – переспрашиваю я, обеими руками хватаясь за стол, чтобы не упасть.

Папа вынимает изо рта сигару. Выпускает длинную струю сладковато-липучего дыма.

– Пришлось надавить на кое-какие рычаги. – Голос звучит горько. – Но лагеря переполнены ж идами. Поэтому те из них, у кого есть визы, пусть убираются, и чем скорее, тем лучше. Так что твой грязный еврей сможет уехать, но его отец и дядя останутся.

Мы смотрим друг на друга через стол. Любви больше нет. Он держит себя в руках, но я чувствую, как гнев волнами ходит под его кожей.

– Он должен уехать до конца месяца. С этим мне помог мой друг, судья Фукс. Сделал ему все бумаги, паспорт и даже свидетельство об уплате налога. – Стряхнув пепел с сигары в пепельницу, отец делает глоток виски из стоящего рядом стакана. – К счастью для тебя, Фукс мне кое-что задолжал. Не так давно я тоже оказал ему услугу – не допустил скандала, придержав публикацию в газете истории с неким мальчиком, в которой оказался замешан судья. Выплыви то дело наружу, его карьере конец. Но кто из нас без греха, а?

Он опять затягивается сигаретой, а сам глядит на меня в упор.

– Папа, спасибо, я больше…

– Сядь.

Дрожащими руками я нащупываю подлокотник кресла и сажусь.

– А ты знаешь, Герта, что после той ночи наказали только тех немцев, которые насиловали евреек во время погромов?

Я мотаю головой. Он подается вперед, лицо наливается краской гнева.

– Они совершили преступление, – продолжает он, – которое страшнее убийства. А знаешь чем?

Я не могу отвести от него глаз. И снова мотаю головой.

– Нет? Ну так я тебе расскажу. Тем, что они нарушили закон, строжайше запрещающий половые сношения между арийцами и евреями. Они подвергли опасности то единственное, что для нас по-настоящему свято. Нашу расовую чистоту. Для нас нет ничего важнее и ничего дороже беспримесности нашей крови. Именно за нее мы боремся день и ночь не покладая рук. Кровь – наше самое драгоценное достояние, а они покусились на ее святость! Этих людей исключили из рядов Национал-социалистической партии, всех до единого. Но это лишь начало наказания этих предателей, этих безмозглых идиотов! – И он со злостью давит сигару в пепельнице.