Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

– Ты можешь идти, – холодно говорит ей мама. – Утром поговорим. Сейчас у меня нет сил.

– Да, фрау Хайнрих. – Берта шмыгает носом и идет к лестнице.

– Что она тебе сказала? – спрашиваю я, когда Берта нас уже не слышит.

– Что отправила тебя к фрау Вебер через улицу, попросить немного имбиря, потому что у нас закончился. Ты пошла и не вернулась. Берта с ума сходила от тревоги, но она не должна была использовать тебя как прислугу, даже в отсутствие Ингрид.

– Это неправда, – быстро говорю я. – Она меня покрывает. Я солгала ей. Сказала, что у нас закончился имбирь, чтобы она послала меня к соседям. Это был предлог выйти из дому. Берта ни в чем не виновата, мама. Это моя вина.

– Но зачем? – Потрясенная, мама сидит передо мной на коленях и раскачивается взад и вперед. – Папа прав, ты действительно стала какой-то дикой. Если бы не Карл… Я плохо смотрела за тобой.

– Нет, мама. Ты тут ни при чем. – Я скручиваю полотенце, которое до сих пор держу в руках. – Просто я ненавижу сидеть тут, в четырех стенах. Как в тюрьме. Я тоже хочу сражаться за Германию. Нечестно, что все веселье достается мальчишкам.

Мама смотрит на меня с отвращением:

– Вот как? И ты из-за этого сбежала? Подвела Берту, а все потому, что тебе хочется драться, как глупому мальчишке? Папа запретил тебе выходить. Ты нарушила его прямой приказ, Герта. Что за бес в тебя вселился? – В ее глазах я снова вижу гнев. – Отправляйся к себе, вымойся, переоденься и ложись спать. Папа вернется и решит, что делать с тобой и с Бертой.

Я запираюсь в ванной, где так долго скребу себя мочалкой, что кожу начинает саднить. Стоило мне остаться одной, и все ужасы минувшего вечера нахлынули на меня с новой силой. Убийство того старика, грабежи и пожары на улицах Лейпцига… Я ничем не смогла помочь Вальтеру. Скорее даже наоборот, подвела. Отчаяние его матери и двоюродных братьев. Что, если папа узнает, где я была? А Берта, что с ней теперь будет? В любом случае это моя вина. Это я разрушаю и порчу все, к чему ни прикоснусь. И я начинаю хохотать. Раньше думала, что рождена для великих дел. Что не такая, как все. Вот дура-то! Люди, хорошие люди, такие как Вальтер и Берта, рискнули ради меня всем, а я? Я, со своей непроходимой глупостью, подвела их, когда они больше всего во мне нуждались.

Много позже я поднимаюсь на верхний этаж. Под дверью в комнату Берты видна узкая полоска света. Я тихонько скребусь. Тишина, потом дверь приоткрывается, и в щели появляется лицо Берты.

– Мне очень жаль, что все так вышло, – шепчу я.

– Да, – сухо отвечает она.

– Его увезли в концлагерь.

– Мне тоже жаль.

Мы смотрим друг на друга.

– Идите спать, фройляйн Герта.

Вряд ли я когда-нибудь смогу спать. То, что я видела сегодня, преследует меня. Как могут люди творить такое? Природа жестока, но на такое зверство способен лишь человек. Не важно, в какого бога мы верим, к какой расе принадлежим и откуда мы родом; не важно, какой у нас цвет волос и глаз, какая форма носа и размер ноги – все мы всё равно люди. Мы страдаем и радуемся, тоскуем и любим одинаково. У каждого из нас есть свои надежды и мечты, семьи, друзья и любимые. Так почему же одни люди столь чудовищно слепы и топчут других, как вещи, брошенные на дороге? А ты, Вальтер? Стоит мне закрыть глаза, и я вижу, как ты, избитый до полусмерти, умираешь на грязной, холодной земле. Пожалуйста, Вальтер, не умирай.

Всю ночь я провожу в тревожном полусне, вздрагивая от каждого шороха: папа пришел. Но под утро меня осеняет: он не придет. Строчки того ужасного письма снова встают перед моими глазами: операции против евреев… подготовка к арестам… концентрационные лагеря. Конечно, он же всю ночь провел на улицах, следил за исполнением приказов: еврейских мужчин в кутузку, а тем, кто сопротивляется, пулю в лоб. Или хуже: забить ногами до смерти и бросить на мостовой как кучу ненужного тряпья.

Вздрогнув, я утыкаюсь лицом в подушку, а уши зажимаю ладонями, чтобы не слышать и не видеть ничего вокруг. Но мозг продолжает работать.

Если отец не пришел домой, то где он может быть?

И вдруг я вскакиваю: сон как рукой сняло, голова работает четко и ясно.

Мы с мамой завтракаем, когда в столовую врывается раскрасневшаяся Ингрид, на ходу завязывая фартук.

– Извиняюсь за опоздание, фрау Хайнрих, – хриплым голосом говорит она. – Сначала автобус задержали, потом, пока мы ехали через город, нас останавливали на каждом шагу. Я даже позавтракать не успела, – продолжает она с улыбкой; щеки у нее горят румянцем, прическа, обычно гладкая, растрепалась. – Слава богу, я не каждый день так езжу. Все-таки лучше, когда живешь там же, где и работаешь.