Николае Есиненку - Деревянная пушка

Долго сидит на берегу и курит. Потом решительно отбрасывает цигарку и снова входит в воду. Доплывает до затопленного танка, ныряет. Мучительно долго не появляется, и вдруг над водой возникает его рука с планшетом.

Выбравшись на берег, он колеблется несколько мгновений, потом открывает планшет.

— Милые мои… да вы никак братья!

С чудом сохранившейся фотографии смотрят на него два молодых советских танкиста. Они действительно братья и страшно, до боли молоды.

Ох, тошнехонько!

Туго приходится старику. Но делать нечего, надо самому придумать, как избавиться от проклятого самолета.

Старик с утра плетет веревку, хотя ее вернее было бы назвать канатом — она в руку толщиной. Плетет неторопливо, с умом и сноровкой. Один конец привязан к столбу веранды, другой — в руках.

Мария осторожно выглядывает из окна и, видя, что свекор не собирается входить в дом, бежит к сундуку, торопливо отпирает его и достает чулки, сброшенные немцами несколько дней назад. Она совсем забыла о них, а теперь вдруг вспомнила. Натягивает один чулок, другой, поднимает подол повыше, любуется своими стройными ногами. Снова бежит к окну… свекор на месте… достает лифчик, быстро скидывает платье, примеряет обновку перед зеркалом… Хороша, ничего не скажешь. Ах, скорее бы война кончилась!

— Эй! — вдруг слышит она. — Какой сегодня день?

Быстрее, чем здесь об этом говорится, молодая женщина натягивает платье, сбрасывает чулки и с самым невинным видом появляется на пороге.

— День? Вроде понедельник… — Она подходит к плите и начинает начищать чугунок песком.

— Понедельник, говоришь? — Старик отвязывает веревку от столбика на веранде, примеряет к руке, потом набрасывает на стреху, где уже висят штук семь других веревок, такой же длины и толщины.

— Несчастье будет, вот что говорю, — вздыхает Мария.

— Докажи! — привычно требует старик, берясь тем временем за новую веревку.

— Что доказывать… убьют они вас! Хоть скажите, зачем вам это?

— Не суй нос куда не надо! Пока они меня убьют, я прибью тебя! — ожесточается старик. — Глупая баба! Ведь самолет здесь не сядет: там — овраг, там — речка, тут — камни.

— А если один возьмет и с парашютом прыгнет?

— А назад?

Мария задумывается: действительно, как же немцу назад?

А старик еще подначивает:

— Молчишь?

Словно в ответ ему из кукурузы доносится жалобное мычанье коровы, и, сняв с дерева косу, старик выходит из ворот.

Спускается ближе к реке, выбирает место, где трава гуще, косит.

Косить косит, а еще и на небо косится.

— Слушай, — кричит он вдруг в сторону дома, — думаешь, сегодня прилетит?

Сноха у ворот безнадежно машет рукой:

— Третий день как нет! Откуда мне знать?

— Да, верно, — поникает старик.

— Идите есть, — зовет она. — Ведь с утра маковой росинки во рту не было!

Он не отвечает, косит.

Тонко посвистывает коса: циу-циу.

Опять мычит Флорика, и старик, отложив косу, набирает большую охапку травы и тащит к кукурузе.

Там страшная духота, тучи мух и слепней вьются над коровой. Старик бросает траву и ведет корову на край поля, к кустам, отбрасывающим жалкую тень. Он привязывает ее к кусту, приносит траву, долго смотрит на сбившихся в кучу овец, изнемогающих от зноя. Круто поворачивается и идет к дому.

Рыщет по двору, заглядывает в сарай, наконец подходит к ограде и начинает раскачивать колья.

— Зачем ломать? Забор-то и так пострадал, — удивляется сноха.

Он молча взваливает на плечо четыре кола, берет с завалинки топор.

— Есть будете или как? — кричит она.

Старик исчезает в кукурузе, выныривает оттуда, набирает охапку сухих ивовых прутьев из ограды, уносит в долину, и так несколько раз. И все — молча.

— Господи, упрямый какой! Весь в сына! — чуть не плачет Мария. — Разве я виновата, что фрицы повадились к нам?

Из кукурузы доносятся удары топора.

— Что он задумал? — удивляется сноха.

Берет черпак, наполняет кринку борщом, отрезает ломоть мамалыги.

— Совсем остыла…

Заворачивает мамалыгу в полотенце, прихватывает ложку и миску, выходит из ворот и спускается в кукурузу.

Старик уже вбил три кола вокруг овец и загоняет в землю четвертый.

— И что это будет? — спрашивает она.

А он уже выводит меж столбами плетень, устраивая таким образом обору — загон для скотины.

Мария, сообразив дело, начинает подсоблять ему, но не удерживается, чтобы не сказать:

— Думаете, немцы сверху не увидят, что мы здесь овец прячем?