Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Что скажешь, Гаврил? — с невозмутимым хладнокровием спрашивает Сырги, как клиент, не желающий неуместной спешкой обидеть мастера, то есть отца.

— Я скажу… — Отец осматривает его голову со всех сторон. — Я скажу, что… готово!

— Готово? — Сырги как будто даже не верится. — Ну, раз ты считаешь, что готово… Да и поздно уже, пора и честь знать.

— Да, пролетело времечко. Смотри, на дворе стемнело. Начали утром, а теперь уж ночь… Пора!

Сырги встает со скамеечки.

Сегодня суббота, а завтра воскресенье, и фронтовой товарищ отца снова придет к нам на рассвете, только теперь не отец будет стричь его, а он отца. Но мы ни о чем таком не думаем, мы сели ужинать, а вспомним все заново только утром, когда сквозь сон услышим: тук-тук!

И отец, отпирая спросонья дверь, спросит:

— Это ты, Сырги?

А тот ответит:

— Я, Гаврил… Ты дома?

— Дома, — скажет отец. — Входи, раз пришел…

Внизу, в долине, почти касаясь брюхом воды, летит над речкой аэроплан. Будто огромное чудище, извиваясь, ползет к своей жертве. На крыльях и хвосте ясно видны фашистские опознавательные знаки.

Самолет повторяет все извивы реки. Поворот. Еще поворот. Вперед, вперед… и вдруг он с воем взмывает ввысь.

Теперь под ним долина как на ладони.

Самолет описывает круги над долиной, над речкой. Клонится то на одно крыло, то на другое.

Там, внизу, в самой глубине долины, среди каменистого поля, поблизости от речки, виден домик; вокруг домика — плетень, во дворе — несколько стогов, сарай, деревья.

По двору растерянно снуют старик с молодухой… И все смотрят в небо.

Старик нахлестывает корову, работая кулаками и коленями, пытается втолкнуть ее в сарай. Корова упирается. Старик бранится.

Молодуха тоже в отчаянии, почти плачет. Она пытается собрать овец в загоне, но они разбегаются во все стороны.

Самолет исчезает.

Нет, он снова ползет по дну долины и снова, почти касаясь воды, делает круг, но заходит уже с другой стороны — с верховьев речки.

Вперед, вперед, вперед… Самолет повторяет извивы реки, почти сливается с водой и опять взмывает в небо.

Он описывает большой круг, покачивает крыльями, поднимается еще выше и тут же с ревом падает в пике, устремляясь прямо к домику.

Во дворе старик что-то кричит женщине, та отвечает ему… Но поздно — они не слышат друг друга.

Грохот прижал их к земле.

Волна горячего воздуха… Короткий треск плетня, задетого крылом самолета. Блеяние овец, мычанье коровы. Лай собаки. Кудахтанье кур. Переполох!

Одна из кур с испугу взлетает на хвост аэроплана. Полная ужаса, кудахчет, широко расставив крылья, и срывается вниз…

Аэроплан исчезает в небе, описывает круг и опять пикирует на дом, только на сей раз из-под его крыльев неожиданно выступают какие-то крюки, будто когти, черные, страшные, наводящие ужас на все живое.

Собака сорвалась с цепи и убегает.

Старик бежит, бежит, бежит за самолетом, ударяет по нему палкой, спотыкается, падает, а самолет взмывает ввысь и с рокотом удаляется, унося на болтающихся крыльях последнего петуха, еще оставшегося в хозяйстве.

От души хохочут фашистские пилоты. И правда, ловко они все это проделали.

— Подожди, я тебя еще достану! — старик с трудом встает, отряхивает одежду, сплевывает грязь и кровь. — Что, Мария, только петухом обошлось?

Мария, сноха, встречает его у ворот.

— Забор, скирды, чугунок на плите опрокинули, — докладывает она.

— Мать их… — старик пытается поднять плетень.

— Смотрите, смотрите! — невестка вдруг показывает в небо. — Сбросили что-то…

— Докажи! — недоверчиво щурится старик.

— А что доказывать… падает, сами гляньте.

— Ложись! — командует старик и ничком валится на землю.

Лежат. Ждут смерти. А чего еще ждать от фрицев?

Лежат.

— Почему тихо? — шепчет старик, не поднимая головы.

Мария боязливо озирается.

— Это не бомба, — говорит она, вставая. — Это что-то легкое. Вон куда летит!..

Старик становится на четвереньки, осторожно распрямляет спину.

— Легкое?

С безоблачного неба падает кувыркаясь блестящий пакет.

— Увидишь, в один прекрасный день и впрямь бомбу кинут…

Пакет беззвучно падает, ударясь оземь у речки. Только качнулась и задрожала трава.