Анатолий Афанасьев - Искушение

Катерина Васильевна ответила ему после того, как официантка накрыла на стол: поставила перед ними вазочки с разноцветными шариками мороженого, блюдо с яблоками и апельсинами.

— Как же ты говоришь, что тебя не любили, раз у тебя трое детей?

— Странно. Никита Петров тоже так считает. Только немного по-другому. Он говорит, любви совсем нет, а есть дети, и ради них человек должен жить. Гляди, Катя, обыкновенный кладовщик как по-государственному рассуждает… Но все-таки любовь есть. Вот у тебя же была любовь?

— Была.

— Видишь, ты не отрицаешь. И у всех нормальных людей она бывает. А я прожил почти до старости и даже не знаю, что это такое.

Подгорный опрокинул в себя бокал лимонада, щеки его залоснились, и смотреть на него было не очень приятно, тем более слушать. Он беспомощно горячился и все протягивал к ней руки, точно умолял его немедленно приласкать и успокоить. На Катерину Васильевну его немая мольба действовала сильно.

— Но я-то при чем, Семен?

Подгорный удивился.

— Как при чем? Я бы мог стать твоему сыну заместо отца. Разве ты не понимаешь?

Катерина Васильевна засмеялась искренне и освобождение, представив на минутку маленького закройщика в роли опекуна и наставника Сергея.

— Прости, Семен, но ты сам не знаешь, что говоришь.

На Подгорного ее смех подействовал удручающе.

— Ты напрасно смеешься, Катя. Ты же не видела моих детей. Они прекрасно воспитаны, и учителя ими не нахвалятся. А у младшенькой, у Веточки, большие музыкальные способности. Такими детьми любой отец имеет полное право гордиться.

— Семен, но мой сын взрослый, ему двадцать лет. Ему уже не нужен отец.

Подгорный загрустил, уныло ковырял ложечкой в мороженом. На Катерину Васильевну он взглядывал исподлобья, мельком, словно бы с опаской. Она решила про себя, что посидит еще пять минут и уйдет.

— Отец всем нужен, Катя. Мой папа умер шесть лет назад, если бы ты знала, как мне его порой не хватает. Не с кем даже посоветоваться. У меня есть друзья, конечно, тот же Никита, но он все же смотрит на некоторые вещи цинично. Я не всегда с ним могу согласиться, хотя жизнь он знает лучше меня. Да, лучше. В сущности, я совсем не знаю жизни. Тебе я могу признаться. Лучшие годы, когда другие живут полной мерой, я потратил на добывание хлеба насущного для своей семьи. Это невосполнимо. И что в итоге? Дети, конечно, ко мне по-своему привязаны, но ни слова благодарности от них не дождешься. Нынешнее поколение какое-то равнодушное, злое. Тем более мать их против меня постоянно науськивает.

— Семен, ты извини, но мне пора.

— Я же не сказал тебе самого главного.

— Так говори.

Подгорный заерзал, зашуршал пиджаком, потом вдруг достал расческу и причесался тщательно.

— Я долго думал… я решил вот что. Мне надо уехать из Москвы и начать новую жизнь. Если я не сделаю этого сейчас, то уже не сделаю никогда. Я зову тебя с собой, Катя! Подожди! Ты так же одинока, как и я. У тебя взрослый сын, скоро у него появится своя семья, ты ему будешь не нужна. Или нужна только в качестве прислуги. Но ты молодая и красивая, Катя. У тебя должна быть своя личная жизнь. Ты можешь еще родить ребенка. Не улыбайся так. Ты знаешь, я могу зарабатывать очень хорошо. Но мне самому деньги не нужны. Все будет твоим. Я придумал, куда мы поедем. Мы поедем к теплому морю, Катя. Куда-нибудь в Крым. Там рай. Купим маленький домик с садом и заживем так, как тебе и не снилось. Подожди! Ты сейчас холодна ко мне, но после привыкнешь. Я буду во всем тебя слушаться и никакого ущемления твоей свободе не сделаю. А дети будут приезжать к нам на лето отдыхать… Подожди! Я не требую немедленного ответа. Ты подумай, все взвесь. Конечно, я не красавец и не молод, но я вполне здоров. И надеюсь, моя преданность искупит недостатки внешности. Ты же тоже не девочка, чтобы гнаться за длинными чубами.

На этот раз Катерина Васильевна превозмогла смех.

— Я за длинными чубами не гонюсь, Семен, избави бог. И я от всего сердца благодарна тебе за предложение. Но думать мне нечего. Я своего Сережу не оставлю, пока он сам меня не прогонит. Семен, пойми правильно, тебе надо еще кого-то поискать. Я любила своего мужа и до смерти люблю сына. Больше мне ничего не нужно.

— Вранье! — почти крикнул Подгорный. — Это вранье. Ты себя не знаешь. Ты спишь долгим сном, но скоро проснешься. Молодая женщина не может жить одними воспоминаниями. Это противоестественно.

Катерину Васильевну будто холодом обдало. Какая-то жуткая истина открылась ей в словах Подгорного, та истина, жалящая, подлая, которая много лет таилась на донышке ее усталого сердца. Та истина, которую лучше не знать. Да как он смел коснуться своими короткими толстыми пальцами ее души! Гневная, с чудесно засверкавшими очами, она бросила ему в лицо: