Анатолий Афанасьев - Искушение

— Зачем ты это написал? — спросила она, косясь по сторонам, точно боялась подслушивания.

— Ради денег.

— Не завидую твоей будущей жене, Боровков.

— Почему?

— Ты в этой повести окончательно себя разоблачил.

В тот же день после лекций он повез рукопись в журнал, который, как он предполагал, оторвет у него повесть с руками. Все-таки он немного волновался, попав в незнакомую обстановку. По длинному коридору, с расположенными по обе стороны дверями, расхаживали двое мужчин и о чем-то оживленно беседовали. Один, с бородой, курил трубку. Возможно, это были какие-нибудь известные писатели. К ним Боровков не стал обращаться. Он дождался, пока из одной комнаты выпорхнула растрепанная девчушка с кипой конвертов в руках.

— Извините, — обратился к ней Боровков, ловя себя на том, что оробел. — Я тут рукопись принес… э-э… куда бы мне обратиться?

Девица взглянула на него без всякого любопытства. Вблизи она оказалась не такой уж и девицей, а скорее женщиной лет тридцати.

— А про что рукопись?

Боровков не нашелся сразу объяснить, промычал какое-то «ну… да вот…» — сотрудница с досадой его оборвала:

— Понятно, понятно. Идите в тридцатую комнату к Нине Гавриловне. Вон туда!

«Что же это ей понятно?» — недоумевал Боровков. Над дверью указанной комнаты была табличка: «Гринева Н. Г., зав. отделом писем».

«Письмо я бы прислал по почте», — Боровков шуткой попытался придать себе бодрости. Он постучал и вошел, не дожидаясь ответа. Нина Гавриловна — сухопарая дама в больших круглых очках, с плоским, невыразительным лицом, оторвалась от бумаг и уставилась на него с таким крайним изумлением, словно ожидала в эту минуту чего угодно, но только не появления молодого человека с рукописью.

— Вы ко мне?

— Меня к вам направили…

Девушка в коридоре.

— Садитесь. Что у вас?

Боровков сел, попытался улыбнуться даме как можно более обаятельно.

— Я вам повесть принес.

— Повесть? Свою?

— Да, конечно.

Все большее недоумение охватывало Боровкова и ощущение, что он не туда попал, а если и туда, то напрасно. Вскоре это ощущение прояснилось.

— И о чем же ваша, повесть, юноша?

Боровков взялся рассказывать, но, упираясь в осуждающий, недоверчивый взгляд из-под очков, точно его заранее подозревали в каком-то надувательстве, смешался, говорил неубедительно, перескакивая с предмета на предмет, даже сюжет не смог изложить толком. Нина Гавриловна его не перебивала, и за то спасибо.

— А в конце, как водится, добро побеждает зло, — подбил бабки Боровков.

— Это водится только в вашем воображении, юноша.

Боровков почувствовал облегчение от этих справедливых слов. Гринева расположилась в кресле поудобнее, перекинула ногу на ногу.

Он все же чем-то ее заинтересовал, может быть, своим окаянным видом.

— И эта рукопись, — Нина Гавриловна сделала эффектный щелчок пальцами, — сейчас с вами?

Боровков готовно расстегнул портфель.

— Не торопитесь, — остановила его Гринева. — Значит, это ваш первый литературный опыт? И вы хотите, чтобы мы его по справедливости оценили? Но вы, наверное, догадываетесь, у нас в журнале очень высокие критерии. Я, честно говоря, не помню, чтобы кто-нибудь вот так сразу пришел и опубликовался. Такого и быть не может. Я это к тому говорю, чтобы вы, юноша, не питали лишних иллюзий. Вы кто, простите, по специальности?

— Я студент. У меня очень хорошая повесть.

Этим заявлением Боровков развеселил Нину Гавриловну.

— Ну, времена, ну, нравы! Вот оно племя младое, незнакомое! Дождались! Ха-ха-ха! Ну, потешил, голубчик, спасибо. Не ожидала! Как на абордаж.

— Улыбка вам очень к лицу, — вежливо заметил Боровков.

Она взглянула на него пристально, поперхнулась последним, уходящим бульканьем смеха, холодно предложила:

— Что ж, оставляйте ваше гениальное произведение. Через месячишко позвоните.

Покинув гостеприимную комнату, ошеломленный, он не был уверен, что дама, оставшись одна, тут же не изорвет его рукопись на мелкие кусочки… И все же, несмотря на раздражение, в нем вдруг укрепилась неясная мысль, что эта странная женщина-редактор, пусть и обидно для него, но пыталась открыть ему какую-то важную истину, которую он не понял или не захотел понять.

Вера Андреевна Беляк провела чудесный вечер. С утра, как обычно, отвела малышей в «пятидневку», упирающихся, невыспавшихся (последнее время все труднее и печальнее стало оставлять их в садике — вот проблема номер один), и поехала к своей парикмахерше, милейшей Даше Стоговой, чудо-мастерице. От нее через три часа выпорхнула на улицу свежая, как из купели. Позвонила подруге, и, как договаривались, пообедали в Доме кино. Просидели там до пяти часов, осушив неимоверное количество чашечек кофе. Подруга, простушка и хлопотунья Милка Зайцева, врач из четвертого управления, весь обед не давала ей рта открыть, зато свой не закрывала, но это не было утомительно, потому что сплетни, которые обрушила она на Веру, были одна поразительнее другой (откуда та только их брала), а сентенции, которыми Милка свои бесконечные истории сопровождала, были уморительны.