Анатолий Афанасьев - Искушение

— Вы, ребятки, идите ужинайте, — распорядился командир. — А мы с Сережей, пожалуй, добьем тут, чтобы раствор не пропал. Ты как, Сергей?

— Я думаю, надо бы вон тот уголок немного прихватить, — вежливо ответил Боровков.

Лена ничего не поняла.

— Вы что, мальчики! — оскорбилась она. — Шесть часов. Вы издеваетесь, что ли? Нам что, потом ночью посуду мыть?

— Она правильно говорит, — поддержал ее Давыдов, тяжко переживая, что остался за бортом неслыханного марафона. — Потопали ужинать. Без нас они скорее кончат.

Ребята молча собрались и ушли.

— Ты не устал? — заботливо спросил Петров.

— Да нет, с чего уставать, — застенчиво ответил Боровков. — Разогрелся немного.

После этого они, не разгибаясь и больше не перекинувшись ни единым словом, работали еще часа два и отвалили замесов пятнадцать, точно считать было недосуг. А потом получилось так. Они несли полную бадью, покряхтывая и сопя, не слыша никаких посторонних звуков, потому что оба почти оглохли от чудовищного многочасового напряжения, первым шел Петров, он споткнулся о маленькую выбоину, как только и разыскал ее, и, с хрипом вздохнув, грузно повалился на бок, не выпуская ручек бадьи. Боровков по инерции сделал еще шаг, больно приложился коленом о железный край бадьи и, чудом избежав соприкосновения с раствором, упал на спину, перекатился и лег рядом с Петровым. Пару минут оба не двигались, наслаждаясь покоем, потом Боровков повернул голову и с трудом разлепил ссохшиеся губы.

— Ты чего, командир, надолго тут обосновался?

Петров застонал и сел. У него был такой вид, словно он год провел в камере-одиночке, а теперь его выкинули на волю. Но он улыбался.

— Силен ты, Серега! — сказал с искренним восхищением. — Никогда не думал. Силен!

— Да и ты ничего, — отозвался Боровков, безмятежно растянувшись на травке. — Ты мне еще тогда понравился, когда водку на землю вылил. Это надо характер иметь.

— На том стоим, — самодовольно произнес Петров.

Закурили одну сигарету и вежливо передавали ее друг другу.

— Как думаешь, до лагеря дойдем? — спросил Петров задумчиво.

— Дойдем потихонечку.

Перед ужином Боровков пошел к реке сполоснуться, разделся до пояса, примостился у воды на колени, но нагнуться не смог: шея не сгибалась. И руки до лица не сумел донести, не поднимались. Забавное состояние. Полное оцепенение мышц. Сейчас бы массажик хорошо, да некому его сделать. Он кое-как растерся влажным полотенцем. По дороге обратно, подремывая на ходу, вспомнил, что целый день собирался поговорить с Вовкой Кащенко. Жених при тусклом свете времянки прихорашивался перед зеркальцем. Боровков присел на его раскладушку, с наслаждением вытянул ноги.

— Тебе бы выспаться надо, Володя, — сказал Боровков мягко. — Это я тебе советую, как инвалид труда. Бери пример с товарищей.

В палатке раздавалось мерное посапывание и похрюкивание рано поснувших богатырей Смагина и Файнберга.

— Ну, кто там у вас победил? — поинтересовался Кащенко, пропустив совет мимо ушей. Он говорил тихим голосом не потому, что боялся потревожить спящих, а потому, что берег каждый грамм энергии. Любовь его заметно умудрила.

— Петров двужильный, его не одолеешь, — Сергей улыбнулся. — Я бы, может, и одолел, но его бадья с раствором придавила. Ничья у нас… Я говорю, Володя, отдохнуть бы тебе не мешало. А то ты на привидение похож.

— Есть немного, — Кащенко разгладил несуществующую морщинку у себя на лбу. — Отдохну как-нибудь… Ох, Сережа, только ты не смейся, я не знал, что так бывает, не верил. Ей еще хуже, чем мне. Ее все осуждают. Она ведь почти два года ждала. Ей говорят, сбесилась ты, девка. И мать так говорит. Да мы оба сбесились, это точно.

Он вдруг бросил на Боровкова взгляд, полный отчаяния и слез, тот не выдержал, отвернулся. Помедлив, спросил:

— На плетень-то не налетал больше?

— Налетал два раза. И сегодня опять налечу. Они предупредили — в последний раз. Но я не их боюсь, Сережа. Я ее потерять боюсь. Как подумаю… э-ээ, что говорить! Словами это не объяснишь.

«Бедный рыцарь, — растроганно подумал Боровков. — Страдающий брат мой. За что на нас такие напасти?»

— Ты не возражаешь, если я с тобой пойду? — спросил он.

— Ты? Со мной? — Кащенко ушам своим не поверил и не знал, радоваться ему или огорчаться.

— Чего-то потянуло размяться. Не возражаешь?

— Пойдем! — сказал Кащенко.

Доярка Вера, длинноногая стройная девчушка в коротеньком модном платьице, скромно опустившая глаза при знакомстве, Боровкову приглянулась. И подружки у нее были хороши, особенно Лида, коренастая, как тяжелоатлет, девица, но с нежным веселым лицом и кокетливым, как колокольчик, зазывным смехом. В клубе они танцевали под магнитофон. В перерывах стояли у стенки и вели светскую беседу. Кащенко не выпускал Верину руку. У них обоих было такое выражение лица, точно они исполняли смертельный цирковой номер. Тех двух парней, которые приходили в лагерь, Боровков сразу углядел. Их трудно было не заметить, таких двух здоровенных бугаев. Когда играла музыка, они бродили среди танцующих с мрачными, отрешенными физиономиями, сужая круги, эпицентром их вроде бы бессмысленного кружения всегда оказывались Кащенко с Верой. Но они никого не задевали пока. «Хорошие все же ребята, — подумал про них Боровков. — Где нибудь у нас в Люберцах после первого же вечера Кащенко не ушел бы своим ходом. А эти, видно, жалостливые ребята». Лида, крепко привалившись к Боровкову в медленном танго, ему шепнула на ухо: