Лучия Деметриус - Избранное

Приходила она сюда рано утром, а второй раз — вечером, когда уже не было подходящего освещения для работы над картинами. Сабин курил и читал, заполняя всю постель своим огромным, рыхлым, как вылезающее из чана тесто, телом. От пола до изголовья высилась стопка книг. Вера их меняла — часть брала с книжных полок, часть приносила из дома; поправляла подушки, поддерживая его с большим трудом, и все лишь для того, чтобы доставить ему удовольствие, так как Марта, служанка, с необыкновенной легкостью брала его под мышки и поднимала на подушки, с которых он сползал, меняла белье, приносила чай, прибегала всякий раз, когда он звонил в стоящий на столике колокольчик. Если Вера была там, Марта злобно поглядывала на нее из-под лохматых бровей, будто хотела сказать: «Что ей тут надо, этой уродине? Приходит проверять, не нуждается ли еще в чем господин доктор? Ни в чем он не нуждается, будьте покойны, он вовремя накормлен, умыт. А если она рассчитывает, что он изменит завещание — доктор прочел его вслух Марте — и что, кроме картин и книг (для нее это предостаточно!), он ей еще оставит чего-нибудь из того, что отписал ее, Марты, детям — дом, сад, мебель, — пусть уж лучше не рыпается, только и умеет, что лекарство в ложку наливать».

Но доктор всегда ждал Веру с нетерпеньем, его лицо озарялось радостной улыбкой, как только она переступала порог. «Ему тоскливо одному, — думала Вера, — днем, правда, его навещают друзья, но сейчас поздно светает и рано темнеет, а Сабину страшно, хотя он не подает вида. Он с опасением встречает утро — не знает, что оно ему принесет, — ночь тоже ждет со страхом. Лучше мне быть подле него, когда он просыпается и когда засыпает. Мне понятно его состояние, я помню маму — мы оба сидели у ее постели. Правда, эти регулярные посещения немного мешают моей работе, но живет он близко, через несколько домов, и, по-видимому, я ему нужна. Он ко мне привязался за столько лет, я стала одной из его старческих привычек, никто, пожалуй, не мог бы сейчас меня заменить, как никто, вероятно, не мог бы заменить Марту, и без криков ее детей под окнами он тоже не смог бы обойтись».

Все остальное время дня Вера проводила на холмах. Весна наступила так стремительно, будто неожиданно обдала душу холодной водой, в то время как тело еще не вышло из своей теплой сонливости. Перехватывало дыхание. Вера охотилась за ярко-зелеными, кричащими красками, за сиянием, сохраняющим до вечера молодую задорность рассвета. Она пыталась уловить запутанный дождь ив, их лохматые ветки, вздрагивающие при малейшем дуновении ветра, хоть на миг сохранить на холсте изменчивое небо — то бирюзовое, то опаловое, на фоне которого вырисовывались длинные, восторженно трепещущие ветви. Гектор самозабвенно валялся в свежей траве, жевал ее, как ягненок, то и дело подбегал к Вере и, положив морду на ее туфли, смотрел ей прямо в глаза, будто хотел прочесть в них подтверждение того, что в мире что-то изменилось, или одобрение его дикой возни.

Однажды вечером Вера возвращалась от Сабина — он заснул с трудом и позднее обычного; вдруг ее словно залило потоком аромата первой зацветшей в каком-то дворе акации. Она уже видела, как почки на тополях у ее калитки превратились в листья, как оделся в новое ярко-зеленое платье лес на холме слева от ее дома; вместе с Мэнэникой они раскопали розовый куст под окном студии, и теперь он уже покрылся маленькими листиками. Но она до сих пор еще полностью не осознала, что весна в разгаре, что настала пора одуряющих, резких и нежных запахов, предвестников лета. «Я напишу…» — решила она, но не додумала, что именно. Непрошеное воспоминание назойливо проникало в ее бессвязные мысли. Каждый вечер, когда они возвращались из мастерской, Тибериу провожал ее домой по улице, окаймленной цветущими акациями. Они нарочно выбирали дорогу подлиннее, чтобы постоять под акациями. Кажется, тогда была еще и луна, одним словом, весь реквизит молодой, глупой любви, и они останавливались у каждого дерева и целовались. Кажется, они были счастливы в те вечера. Тибериу выглядел необыкновенно красивым, и ее душа, словно покрывало, окутывала его всего, впитывая в себя его образ.

Это воспоминание не доставило ей радости. Она вообще не хотела вспоминать такого рода вещи. Все, что относилось к прошлому, она считала отторгнутым, безвозвратно потерянным, все сгорело, и она сама превратилась в привидение, отдаленно напоминающее прежнюю Веру. Ничего, абсолютно ничего не осталось от прошлого, в каждый отдельный момент человек обладает лишь одним — самим собой, а все, что было вчера или позавчера, безвозвратно потеряно, даже то, что происходило час тому назад, превращается в прах; завтра наступит для того, кто доживет до завтра, но вечером следующего дня это «завтра» перестанет существовать, останется какой-то вечерний час, и тот без всякого прошлого. Вере казался нелепым всякий, кто считал, что жизнь его чем-то обогатила. Где это богатство, в чем оно? В душе, где любое воспоминание, даже приятное, порождает сожаление о том, что все это кануло в прошлое? В сознании, которое жизненный опыт наделил скептицизмом, сомнениями, покорностью судьбе, осторожностью? В собственническом инстинкте, свойственном каждому человеку, даже самому щедрому, который думает: «У меня это было. Это мне принадлежало». Но должен ли он признать, что уже не является обладателем? Образ прекрасной Венеции, любимое лицо, сжимаемое изголодавшимися по нему ладонями, самозабвенная дружба, которую ей дарили, успех выставки два месяца назад — это все уже не ее собственность. «Я жила! Другому не даны были радости, выпавшие на мою долю!» Так говорит тщеславие, и оно жаждет радостей в настоящем и будущем, радостей, украшающих жизнь, чтобы бег времени не лишил это тщеславие всего того, что его питало. И подобные чувства свойственны не только искалеченному существу, а любому здоровому человеку, не желающему обманывать себя.