Лучия Деметриус - Избранное

«Я покраснела, — подумала она, — и скулы стали еще безобразнее. С Сабином тоже не хочу больше встречаться, останусь одна, тем лучше, если сдохну от одиночества».

— Я не помню, что мне когда-то нравилось, и вспоминать не желаю.

— Понятно. Но выставку ты все же устроишь, то есть устрою ее я, а ты только несколько раз там появишься.

— Никогда.

— Я буду возобновлять этот разговор при каждой нашей встрече.

— Милый Сабин, это будет не скоро: я уезжаю в горы писать пейзажи.

— Значит, когда вернешься.

Доктор долго молчал, словно все его внимание было поглощено полоской неба, светлеющей между двумя тополями, а когда снова заговорил, стал рассказывать содержание какого-то фильма, который напомнил ему о Париже, где он когда-то учился. Казалось, он совершенно забыл, о чем шла речь ранее.

Вера поехала в горы и по возвращении увидела, что ее картин в доме нет. Оказывается, Сабин Алдя без труда убедил Мэнэнику, что госпожа поручила ему заняться выставкой и, видимо, забыла предупредить ее в предотъездной суете.

Осенью Вера не пошла на вернисаж. Всего лишь один раз, под вечер, она переступила порог своей собственной выставки в сопровождении доктора и Адины. Она сильно волновалась, ее била нервная дрожь; в то же время она радовалась, что народу мало, что никто из посетителей не знает ее и не глядит на нее, была довольна, что продано много полотен. Это говорило о настоящем успехе. Правда, ей не понравилось, как развешаны картины, но она промолчала, стремясь поскорее уйти, полная какого-то странного смятения.

Надежды доктора не оправдались. Он хотел, чтобы Вера привыкла к людям, не впадала в панику при встрече с ними, а широкому показу ее творчества, о котором еще не забыли, он особого значения не придавал.

После выставки Вера не изменила образа жизни. Выдалась долгая теплая осень. Никогда холмы не были так богаты золотом, как в этом году. Порой ей казалось, что нет необходимости писать, что достаточно погрузиться в гамму желтых тонов — от призрачно-бледного до оранжевого с кровавым оттенком, от спокойного до пылающего, от блестящего или тусклого до трепещущего, словно расплавленная медь. Над лесами небо, отчаянно голубое, напоминало крик, перекрывающий крик растительности, умирающей во всей своей красе. Хотелось писать все это большими мазками, напоминающими вопль, и мелкими, словно журчанье ручейка, штрихами, потому что все равно рисунок исчез бы в этой пучине красок.

Вера возвращалась вечерами утомленная, без единой мысли, переполненная пьянящими красками, словно озеро, разлившееся после дождя. Ночью ей снились медовые световые пятна, груды обожженного золота — все, что никак не удавалось передать кистью. Бывало, она от зари до вечера неподвижно сидела где-нибудь на холме, взволнованно ожидая, когда луч особенно красиво осветит нежные березки, изредка робким дождиком роняющие прозрачные монетки на фоне опалового или синеватого окоема. За это время Гектор успевал поспать, набегаться, порыться в кучах сухих листьев, под которыми чуял ящерицу или мышь, а утомившись, ложился у ее ног и терпеливо ждал, пока она откроет наконец сумку с едой.

На обратном пути Вера утаскивала с поля несколько капустных листьев, собирала последние осенние цветы. Домой она возвращалась довольная. Кролики собирались вокруг капустного листа — она их называла «рыцарями круглого стола» — и торопливо грызли его, отчего круг становился все меньше и меньше. Куры уже спали. Голуби ворковали. Стол был давно накрыт, вкусно пахло едой, цветы заполняли широкие вазы на всех столиках.

Мэнэника подавала ужин, засыпая на ходу. С тех пор как Вера ее помнит, она была соней. После ужина можно почитать. Соседские собаки заливались лаем, и стоило больших трудов сдерживать Гектора, который норовил включиться в этот хор. Вечер тянулся бесконечно. Иногда Вере не читалось — терзали воспоминания, выползающие из невесть какого уголка памяти, по необъяснимой связи с чем-то прочитанным, но она терпеливо и упорно гнала их прочь, как назойливых злых мух. Засыпала она с трудом. Во сне трепещущая листва, залитая расплавленным солнцем, перемежалась с картиной бала в Школе изящных искусств; на Вере было платье цвета сегодняшнего бирюзового неба, и она очень много танцевала с художником, глаза которого напоминали янтарь… Наутро она просыпалась с ощущением, что протанцевала всю ночь, что горящий взгляд янтарных глаз устремлен на ее лицо; она подносила руки к щекам, заслоняясь от этого взгляда… Надо поскорее накормить Гектора, кроликов, кур, голубей, вернуться в свои будни, рассмотреть начатый вчера холст и работать над ним.