Лучия Деметриус - Избранное

Когда наступала пора коричневых тонов, с грязью и дождями, с деревьями, покрытыми лохмотьями, которые не удосужились достойно слететь вовремя, Вера становилась мрачной. Она через силу макала кисть в унылые, грязноватого тона краски; ее спасал серый цвет, которым она местами разнообразила оттенки коричневого. Если снег долго не выпадал, можно было «подделать» пейзаж при помощи угля, создавая картину скорее вымышленную, чем правдивую.

Наконец зима заполняла все своей белизной. Вот уж когда не приходилось жалеть белого цвета — от холодно-синеватого до теплого, как слоновая кость; тут был и густой, «жирный» белый цвет, не похожий на цвет снега, но создающий впечатление его благодаря соседству с сочной краснотой черепичных крыш, с золотистым оттенком какой-нибудь стены. Было еще много оттенков белого: прозрачный, лунный цвет далеких сугробов, поблескивающая ломкая белизна лесных полянок. Гектор кувыркался в сугробах, принюхивался к следам зверей, мчался обратно к Вере, валялся в снегу, повизгивал от удовольствия; затем он начинал дрожать и жалобно скулить, моля положить конец этой чересчур затянувшейся студеной радости, но, в конце концов смирившись, ложился у ее ног, трясясь от холода, и не сводил с нее карих, слезящихся глаз, взывающих о сострадании.

Этой зимой ей удалось найти особенный белый цвет — не голубоватый, не зеленоватый, но тем не менее сочетающий в себе оба оттенка, цвет трогательно-чистый; задний план она подавала так, будто за ним брезжила даль, которую сейчас скроет тьма или затопит свет. Она любила трагические нотки этих планов, этот хаос, в котором еще неизвестно, кто одержит верх — солнечный свет или мрак. Передний план порой отличался такой четкостью, что на него больно было смотреть — каждая деталь стремилась отнять у остальных право на жизнь.

Иногда, в дни, когда бушевала вьюга или лютовал мороз, к ней, несмотря на непогоду, приходила Адина, и Вера продолжала писать ее портрет. Она давно работала над ним — это был, пожалуй, третий портрет Адины — и понимала, что он так же не похож на оригинал, как не похож, к примеру, на Гектора. Мягкое, нежное лицо подруги было на сей раз каким-то отрешенным, неземным, холодным, и в жестокости, совсем не свойственной Адине, Вера узнавала саму себя. Она переделывала, смывала краски, начинала сызнова, но портрет смотрел все тем же, каким-то потусторонним выражением, будто карими близорукими глазами Адины глядел из бесконечных далей человек, прошедший все испытания и преодолевший их необычайно дорогой ценой; и теперь этот человек не владеет больше ничем, не желает больше ничего, ничем не интересуется, но взгляд его тем не менее остается пронизывающим и застывшим.

«А все же меня очень многое интересует, — думала Вера. — Вот, например, мои краски, оттенки нынешней зимы, они меня увлекают, я в этом уверена. Я люблю Мэнэнику и Адину, пожалуй, люблю; мне, несомненно, дорог Сабин. Да, когда он болел, две недели назад, я ежедневно его навещала, хотя могла встретить там посторонних. Люблю Гектора, кроликов… Ну вот, я всех их свалила в кучу — Сабина и кроликов, Адину и Гектора, смешиваю их самым обидным образом, видимо, я просто заполняю ими жизнь и внушаю себе, что это искренние привязанности; на самом деле я, вероятно, так эгоистична и высокомерна, что не в состоянии любить, с тех пор как… Даже живопись. У меня не хватило мужества покончить с собой, да и Сабин с Мэнэникой глаз с меня не спускали — и тогда я решила, что стоит жить ради искусства. Будто, кроме меня, другие не занимаются живописью. Занимаются — и весьма успешно. Я ведь знаю, многие пишут лучше меня. Впрочем, если я захотела бы лишить себя жизни, время еще не упущено. Внесу разнообразие в серые будни этого городка, падкого до сенсаций. Обо мне будут говорить: «Прошло восемь лет со дня пожара, но она так и не смогла смириться со своим несчастьем. Может быть, она влюбилась и не вынесла своей трагедии». Подумать только — влюбилась! Я не только не способна испытывать человеческие чувства, я просто не помню, что это такое. Огонь поглотил их в тот день, когда поглотил мою одежду и кожу. Вероятно, во мне остались какие-то отголоски собственнических инстинктов по отношению к моему другу Сабину, к спутнице моих дней Мэнэнике, к кроликам, к Гектору. Сабина вряд ли кто-нибудь сможет заменить, а вот остальных… Живопись — тоже моя собственность. Если бы тогда от пожара пострадали глаза или руки, мне действительно пришлось бы, подобно библейскому Иову, ждать смерти на пепелище, которое осталось от моей прежней жизни. А так я надеюсь, что еще чем-то обладаю. Я нашла необыкновенный белый цвет, который в сочетании с черным… Да, я полагаю…»