Лучия Деметриус - Избранное

Грохот отодвигаемых стульев заставил его очнуться. Гости поднялись, чтобы стоя выпить за здоровье хозяйки.

«Хоть бы принесли скорее торт и кончился этот ужин, мужчин можно было бы усадить за карточные столы и разбить этот кружок, образовавшийся вокруг нее!»

Музыканты, перебравшиеся теперь на террасу, играли в темноте страстные романсы. Стол обносили все новыми и новыми блюдами.

Берта и Маргит приносили чистые тарелки и убирали грязные, ставили на стол полные графины и удалялись на цыпочках.

Маришка на кухне, подобно капитану корабля, отдавала краткие приказания. Пряди ее черных волос выбились из-под наколки и прилипли ко лбу; покрасневшее, нахмуренное и озабоченное лицо склонялось то над противнями, то над огнем. Сложную операцию перемещения жаркого с противней на большие серебряные блюда производила она одна, заботливо и искусно.

— Ну, что они там говорят? — время от времени спрашивала она, поднимая свое морщинистое лицо, когда Берта и Маргит проносили грязные тарелки в комнату за кухней, где Ибике мыла их.

— Все очень довольны, все хвалят!

— А она?

— Ей некогда, она все говорит!

— А курчавый? Слушает?

— Курчавый совсем растаял.

— А лысый?

— Молчит.

— Бедная Эржике Телегди!

В задней каморке с каменным полом, откуда и дверь, и окна выходили во двор, наклонившись над огромным эмалированным чаном, Ибике мыла посуду. Слева от нее возвышалась, как башня, стопа грязных тарелок, справа — стопа чистых, которые Берта и Маргит быстро вытирали и уносили в дом.

Около открытого окна на стуле сидел Ленци, кучер Телегди, стройный парень в черных блестящих сапогах, в черном, плотно облегающем его фигуру длинном кафтане с сияющими металлическими пуговицами. Опустив голову, он молчал. Ибике тоже молчала, жирная вода кофейного цвета стекала с ее ловких пальцев.

Берта и Маргит быстро вытерли дюжину тарелок и понесли их в дом. Ленци вздохнул и поднял голову.

— Ибике!

— Ах, Ленци, лучше ничего не говори. Я такая несчастная, Ленци!

Ленци подошел к ней. Ибике пристально смотрела в чан с грязной водой, мыла большое блюдо, а круглые слезинки быстро сбегали по ее щекам.

— Ибике, а отец-то твой ничего не сказал?

— Она и отца убедила. Сидит на террасе, помахивает двумя розами и говорит ему: «Я тебе пообещала пять югаров [1] Югар — мера земли, равная 5775 м 2 . хорошей земли за мельницей, если твоя дочь верой и правдой прослужит мне пять лет. А она через четыре года вздумала выйти замуж. Пусть выходит на здоровье, жалованье я ей заплачу, а земли не дам. Пусть уходит!»

— Бог с ней, с землей, Ибике!

— А как жить, Ленци? Ни у тебя нет земли, ни у отца. А она еще говорит: «Если бы у Ленци было на что жить, то Денеш не послал бы его работать кучером. Ты бедняк и Ленци бедняк, будет жить твоя дочь, как побирушка».

— Если она тебя выгонит, пойдем со мной, я тебя устрою у Телегди.

— Отец мне не позволит уйти, Ленци.

— Почему не позволит?

— Если я уйду, Ленци, барыня так рассердится, а она и без того злая, что не даст отцу работы. Земли у нас нету, четверо детишек да отец, ты ведь знаешь, только здесь мы и можем себе на хлеб заработать.

— Подождем еще год, Ибике, как ты и говорила сначала.

— Все напрасно, дорогой, напрасно, сердце мое. Барыня сказала: «До сих пор я о ней пеклась, хотела ее выдать за Яноша Вереша, потому что он богатый. А если ты этого не желаешь, я ни о ком из вас и слышать не хочу». Отец и покорился. На что проживешь с четырьмя детьми, если не работать здесь?

Ибике не могла больше говорить, слезы душили ее, только руки быстро-быстро двигались в жирной коричневой воде. Ленци смотрел на ее круглое личико, на продолговатые глаза и загнутые ресницы, на которых теперь нависли слезы, и чувствовал, как сердце его наполняется горечью, растерянностью, неизведанной еще болью. Ему хотелось погладить ее поникшую голову, откинуть черные завитушки, упавшие на лоб.

— Поберегись, поберегись! — хриплым голосом проговорила Ибике, хватая обеими руками чан, чтобы выплеснуть из него воду.

— Дай-ка мне! — бросился к ней Ленци.

— Нельзя, ты испачкаешься! Ведь ты такой красивый!

Ленци тихо отступил в сторону. Действительно, он мог бы запачкать новый, только что сшитый костюм, который получил, после того как шесть лет носил старую, засаленную одежду, доставшуюся ему от кучера, служившего еще деду теперешнего хозяина. Новая одежда принадлежала помещику, пачкать ее не следовало.