Лучия Деметриус - Избранное

Через три дня комиссия пришла снова. За это время все жильцы, кроме агронома, уже переехали. Минна была теперь в полном сознании, хотя очень ослабела. Более трусливая, чем Анна, она не привыкла сама защищать свои интересы и ничего не сказала членам комиссии. Свой гнев она излила на Анну. У нее появился страх, что она так и останется беспомощной до конца жизни, но если Анна Вебер переедет к ней в комнату, она волей-неволей вынуждена будет ухаживать за ней; если они будут жить в одной комнате, то в присутствии Анны ее не будут мучить по ночам кошмары; поэтому, прикидываясь обиженной, после нескольких отказов она дала свое согласие, изобразив на лице презрительную мину оскорбленного благородства.

Анна Вебер должна была перетащить кровать, шкаф и письменный стол в комнату Минны, откуда та, конечно, руками Анны, потому что сама лежала в постели, будучи еще не совсем здоровой, ворча удалила диван. Минна приказала Анне Вебер воздвигнуть из шкафов нечто вроде стены, разделяющей их, но, так как эта перегородка не достигала двери, Анна Вебер решительно поставила в общий ряд и свой шкаф.

Вскоре Минна почувствовала себя совсем здоровой и полной сил. Она стала сожалеть, что дала себя уговорить разделить комнату с Анной. Анна стала ей больше не нужна! Только ночью, когда она просыпалась от страха перед ворами, когда напрягала слух и до нее доносилось громкое, ровное, почти мужское дыхание Анны, она радовалась, что слышит его. Если бы этот агроном, который спал в гостиной, явился ограбить ее, или маляры, которые красили стены на нижнем этаже и днем, конечно, все высмотрели в доме, решили бы ее обворовать, то такая крепкая женщина, как Анна Вебер, дала бы им отпор.

Иногда она спрашивала себя, не нанесет ли ей самый жестокий удар в ее отсутствие, когда она уходила получать пенсию или на базар, именно эта Анна, которая всю жизнь водила за нос ее мужа. Оставшись одна, Минна закрывала дверь на два поворота ключа, садилась на постель, ставила на колени шкатулку с драгоценностями и начинала раскладывать их на подушке, чтобы пересчитать их еще раз и еще раз порадоваться им. Все драгоценности оказывались на месте. Этому она всегда удивлялась, улыбаясь иронически и недоверчиво, словно перед ней находился какой-нибудь человек, веру которого в Анну Вебер она хотела поколебать, хотя сама себя чувствовала успокоенной. В шкатулке лежали и толстая золотая цепь, подаренная отцом в день ее восемнадцатилетия, и жемчужное ожерелье — подарок Эгона в день пятилетия их свадьбы, которое она часто носила, и бриллиантовый крест, полученный в день двадцатипятилетия супружеской жизни, который она никогда не носила, боясь потерять какой-нибудь камешек, и перстень с большим алмазом, подаренный Эгоном к тридцатилетней годовщине, надетый ею лишь раз в тот торжественный день, и сапфировые серьги, составлявшие вместе с ожерельем и кольцом гарнитур, и маленькие броши, опаловые, бирюзовые, аметистовые, жемчужные и коралловые, которые она любила надевать, и часы, усыпанные бриллиантами, не заводившиеся никогда, тщательно упакованные, чтобы не поломались, — все это она приберегала к старости: Минна гордилась, что она не продала ни одной драгоценности. Иногда она отсылала на базар какое-нибудь старое платье, извлеченное из сундука, стоявшего на чердаке, радуясь, что была так предусмотрительна с первого же года супружеской жизни и сумела все сохранить. Она втолковывала женщине, которой поручалась эта продажа:

— Это последняя вещь, больше у меня нету. Уже ничего хорошего не осталось. Господин доктор слишком много тратил на свою клинику, на инструменты, лекарства, на пищу больным и на жалованье служащим. Он совсем не заботился, чтобы отложить что-нибудь про черный день.

Так было лучше, осмотрительнее: пусть эти женщины рассказывают в городе, что у госпожи докторши ничего нету, пусть не зарятся те, кто хотел бы прийти и ограбить ее.

Когда женщина приносила мало денег, Минна смотрела на нее недоверчиво и начинала гневаться.

— Говорят, они вышли из моды, госпожа докторша. Что делать, если их кроили лет пятьдесят назад?

— А что, им нужны модные платья? Бедный человек все должен носить. Пусть идут в государственный магазин и покупают модное, если уж совсем сошли с ума! Скромности теперь не стало, теперешние люди, кроме себя, знать никого не хотят. Господин доктор показал бы тебе, как приносить так мало денег.

И бедная женщина дрожала от страха перед гневом господина доктора!