Владимир Козлов - Рассекающий поле

Сева оторвался от незрелых губ и прислушался. Он вдруг почувствовал себя старым. Он никогда не пел хором. Он не знал этой наивной песни. Он был другой, ему не было здесь места.

В следующий раз Сева выступать отказался.

Сева находился в общажной комнате один. Он уже восьмой раз исполнял одну и ту же песню, звучание только-только начало его удовлетворять. Основной ход композиции был в том, что небольшой кусок довольно сложного поэтического текста исполнялся трижды – сначала в крайней робости и нежности, а в финале – полной грудью, так, будто поющий должен преодолеть ревущую стихию. В момент, когда Сева очередной раз пел против ветра, в дверь интеллигентно постучали.

Сева медленно отложил гитару и встал. На нем были шорты ниже колена и серая жилетка на голое тело – таким он увидел себя в зеркале и усмехнулся: «Художник». Дверь не была заперта. Ее вообще бесполезно было запирать – она легко вскрывалась вилкой и ножом, Сева делал это уже дважды. Он отворил.

На пороге стоял по меньшей мере странный человек. Он был одет в расшитое по-индейски пончо. Небритое худое лицо и женская шапка кудрявых волос. На носу круглые очки, поверх которых выглядывали игривые черные зрачки. В руке он держал дымящуюся трубку, из которой шел незнакомый аромат изысканного табака.

– Я ннне ошибаюсь, уважаемый, это бббыла песня на слова Иосифа Бббродского? – его тонкие губы чрезмерно артикулировали, в какие-то моменты превращая лицо в маску. Севе показалось, что он специально заикается.

– Да, это первая строфа из «Осеннего крика ястреба».

– Я ннне думал, что это мможно спеть. Я зайду?

– Конечно.

– Я – Егор, – и протянул тонкую узкую ладонь.

– Всеволод. А что это за табак?

– Вишневка. На, попробуй.

Сева принял трубку и несколько раз потянул. Не удержался, вдохнул и закашлялся. Но все равно сказал:

– Отличный вкус.

– Именно так, – Егор ответил так, будто речь шла не о табаке, а о нем самом. И широко профессионально улыбнулся, обнажая мелкие подгнивающие зубы.

– Песня и Бродский – это сочетание редко бывает удачным, – Егор стал блуждать взглядом по стене, а слова – манерно растягивать. – Ранние его вещи класть на музыку легко до банальности. Я слышал три разные аранжировки «Пилигримов», нет ничего пошлее. А вот взять его зрелые разговорные тексты, которых и прочесть-то нужно умудриться, – это уже задача поинтереснее.

– Совершенно верно. Послушай, что я сделал со стихотворением «Я родился и вырос в балтийских болотах…»

Егор жил наискосок от его секции, с другой стороны коридора. Он оказался старше на целых пять лет, хотя учился только на втором курсе филологического факультета. Он делил комнату – случай в общежитии небывалый – с молоденькой светлой девушкой-первокурсницей. Ее можно было иногда встретить в коридоре в венке из полевых цветов и в маечке поверх торчащих грудок.

На следующий день Сева уже сидел в их комнате, на шкуре какого-то животного. Они раскуривали трубку, затем Егор ставил арии из Jesus Christ Superstar и пел вместе с Яном Гилланом, заметив, что диапазон музыканта – от «ми» второй октавы до «до» шестой, это в полтора раза больше, чем, например, у Джона Леннона. «Точно, Егор похож на Леннона – и очки такие же», – дошло до Севы. Он пялился на книжные полки – там стояли книги с египетскими, скандинавскими и индийскими мифами, «Улисс» Джойса, два тома Пруста, том Стейнбека.

Егор брал любой вопрос, даже если не знал точного ответа. Это был потомственный интеллектуал. Он приводил цитату из текста, который упоминался в разговоре, – от стихотворения до «Манифеста коммунистической партии». Он свободно ориентировался в генеалогии европейских монархов. Света, девушка Егора, шепотом утверждала, что он руками снимает головную боль, – и намекала, что он же ее и навлекает. Он очень хорошо знал материалы, из которых древние изготовляли краски. У него не было телевизора, но он смотрел все, что снял Гринуэй. Он знал не только картины художников, но помнил, что они писали в своих дневниках. В самом корявом четверостишии Севы Егор обнаруживал половину мифологии зороастрийцев и ряд аллюзий на тексты, которых Сева читать не мог. Он умел увидеть любой мусор в культурном ряду, он владел недоступными контекстами. Было неясно, то ли он сам так понимает, то ли он наслаждается своей властью наделять значимостью.