Владимир Козлов - Рассекающий поле

Он сидит мокрый после соития и поначалу не понимает, что она делает.

Она слизывает его пот.

Широким жадным языком она скользит по его груди.

Заходит сзади, лижет его спину.

– Что ты делаешь? – наконец с улыбкой спрашивает он.

– Это мой пот, – отвечает она, – это я его заработала.

В этот момент она даже больше выражает его, чем она сам. Он впивается в нее, соленую его солью, припадает к ней, пьет ее соки и не может напиться. Он проходит ее насквозь, входит одним, а выходит другим человеком. Нет никакого «я», единственная его зацепка – малый фрагмент твердой плоти, которая как коготок, дразнящий живое чувствительное мясо хаоса. И всегда, каким бы бесформенным, вязким и склизким ни казался мир, есть, должен быть этот жадный, ненасытный коготок, который заставит изгибаться, подчиняться, а потом – благодарно слизывать пот с тела своего героя.

Новый учитель литературы Ирина Ивановна была не по годам правоверна. Ей, болезненно худой, было едва за тридцать – и у нее было твердое представление о том, зачем она послана в мир. Бороться с бездуховностью по четыре урока в день, всегда оставаясь готовой к самопожертвованию. В случае с классом Севы она опоздала – нужно было приходить лет на семь раньше. В девятом классе на ее пафос никто не поднимал глаз. Сережа Торош однажды громко, на весь класс прочел слово «м и нет» как «мин е т». Класс засмеялся сдержанно, а Ирина Ивановна окаменела. Ее было жаль.

Именно она затеяла литературные вечера, придумывала темы, искала активистов. В школе этим не занимался больше никто. Поначалу почти равнодушный к художественному слову, Сева позволил себе помочь ей. Она, конечно, ошиблась эпохой, не понимала, где находится и с кем разговаривает, но в ней была цельность, напор и очевидная слабость перед любым малолетним циником – какой бы опытной и взрослой она ни хотела себя изображать. Если бы не ее слабость, если бы ее напор не был заранее обречен, Сева не пошевелил бы ради нее и пальцем.

Он помогал отбирать тексты и продумывать сценарий, читал стихи на вечерах, иногда выполнял роль ведущего. Она втянула его в чтение Цветаевой, подсунула записи Талькова и Высоцкого. А на одно из открытых школьных мероприятий она пригласила троих людей с гитарами, которых называла «бардами». От самого этого слова веяло книжной древностью, в ходу его не было.

Одним из бардов оказался недавний сосед Севы – дядя Костя с пятого этажа. С тех пор как он торговал пряжей вместе с отцом, Сева его и не видел. Некоторое время назад он, кажется, переехал. Теперь он распустил волосы, которые раньше затягивал в хвост, и крупная проседь легла на его плечи. Он спел песню Галича «Еще раз о чёрте». У него был стариковский треснувший, почти не взлетающий голос и неожиданный темперамент. Он мощно рубил на гитаре, каждый раз как будто цепляясь большим пальцем за нужную струну баса. Песню играл, как актер, – лицо передавало повороты сюжета. К концу номера Сева совершенно забыл безликого соседа дядю Костю – перед ним была хар а ктерная личность Константин Оганезов.

Второго барда звали Сергей Раджабов. Худой мужчина с черной испанской бородой и смолистыми волосами, собранными в хвост. Его пальцы были тонкими и длинными, а голос – нежным и слабым. Он спел о коллекционере. Выходило, что речь о коллекционере жизненных масок и ролей. В припеве лирический герой просил некоего художника нарисовать ему новое лицо. Это была музыка фарфоровой нежности. В припеве гитара и голос в унисон повторяли переливы мелодии. Эта искусность превращала музыканта в кого-то вроде древнего мастера, сохранившего рецепт того, название чего уже забыто.

Третий бард имел русую бороду и защитного цвета ветровку. Он посчитал нужным спеть песню про резинового ежика с дырочкой в правом боку. Сева слышал произведение впервые и потому внимательно слушал, обдумывая при этом большую тему: что заставляет взрослого человека заниматься этой клоунадой? Большой бородатый ребенок то увеличивал глаза, то посвистывал – и с тремя аккордами хитрить не пытался. Класс уже почти не смотрел на него, а те, кто смотрел, глядели либо серьезно и грустно, либо с презрительным любопытством. Давненько геолог не бывал на большой земле.

Идею гитары Сева тогда оценил. Вдруг оказалось, что она легла на подготовленную почву. Сева уже давно пел везде, где его могли не слышать. И больше всего – прямо на улице.

Творческий вечер сделал свое дело. Поначалу нашелся ненужный инструмент у одного из родственников Павлика. И на время он достался Севе. Учился на песнях «Катюша» и «Звезда по имени Солнце». Аккорды – подсказали. Поскольку сам ни одной песни подобрать не мог, а петь хотелось постоянно, песни уже скоро пришлось сочинять. Мелодии придумывались почти под любое сочетание аккордов. Сева пытался использовать их как можно больше – просто с целью освоить. Даже через два года собственные песни были самым сложным из того, что Сева играл.