Владимир Козлов - Рассекающий поле

Сева заранее решил, что выбираться из Москвы нужно поездом – слишком она огромна, чтобы самостоятельно выйти за ее пределы. Если собрался в Питер, значит, вокзал нужен Ленинградский. Но куда ехать? Билет до Петербурга не рассматривается, на него просто нет денег. В середине пути, как показывает атлас дорог, имеется Бологое. Только куда же деваться из Бологого? Карта показывает, что главная автотрасса пролегает километрах в пятидесяти южнее. Не по лесам же туда идти. Да и билет до Бологого стоит тоже весьма ощутимо. Зато карта отчетливо говорит, что автомагистраль, хотя и по обочине, но заходит в Тверь. Значит, нужно выходить в Твери. Да, это всего лишь четверть пути. И билета до Твери Сева решил не брать. Попросил в кассе до Клина – с целью «проспать» до места назначения. Получилось 82 рубля – терпимо. Примерно столько же сэкономил. Ехать почти четыре часа, ближайшая электричка в 9.40.

На месте огляделся и отметил, что никогда не видел на вокзалах так много людей. Мест не хватало, многие расположились прямо на полу, бросив под зад газеты, дети седлали сумки. Толпа, вбирая в себя, странным образом успокаивала, вызывала облегчение: больше можно не маячить и отдаться коллективной волне приливов и отливов. Сева поискал глазами, где присесть, и нашел одно место между людьми с дачными сумками и инструментами.

И мусор, везде было много мусора. Газеты, бутылочное стекло, окурки, семечная шелуха, море шелухи, мятые пачки из-под всего – от сигарет до телевизоров, деревянные ящики из-под овощей и хлеба, раздавленные овощи, увядшие непроданные цветы, лужи мочи… Мусор давно уже стал восприниматься как среда обитания.

Сева не любил вокзалы больше всех иных мест. В железнодорожном запахе воплотился спертый дух беззакония. Так пахнет большая дорога, на которую страшно выходить. Как спокойно было выезжать из Ростова – сел на троллейбус, как обыватель, – и незаметно скрылся из виду. А человек, ступивший на вокзал, как будто торжественно заявляет всей скопившейся тут толпе, что он, такой-то такой-то, намерен прямо сейчас совершить поступок, меняющий его жизнь. Это опасный жест, возмутительный в ситуации всеобщей униженности. Особенно показательны провинциальные пустые вокзалы: заходишь – и чувствуешь на себе сразу несколько мутных взглядов. Слышно, как зудит муха – и звук твоих шагов. Но по залу уже прошел импульс: внимание волкам, приготовиться, в зоне видимости барашек, возомнивший себя кем-то более существенным. Взгляд сразу фиксирует тех, за кем будешь краем глаза следить. Ой, ктой-то у нас хочет кардинальных перемен? Комуй-то у нас захотелось красивой жизни? Кто у нас решил, что он такой самостоятельный и умный? Эта тюремная интонация и без вокзалов сидела почти в каждом. Домашние дети, вчерашние советские педагоги, чиновники, успешные бизнесмены и простые работяги – из уст любого можно было услышать пришедшую из блатного мира фразу «Не верь, не бойся, не проси». Слов как будто никто и не понимал, настолько подкупающе убедительным был сам жест. Думать так – значит, показывать, что ты не наивен, что ты не дашь себя одурачить. А Сева слышал другое: «Нет ничего, чему бы я поверил; нет никого, кому бы я поверил; нет никого, от кого бы я зависел; нет никого, кого бы я пощадил». Нужно было как-то специально вдуматься, чтобы ужаснуться этому. При этом Сева чувствовал, что он сам уже невольно сформирован этой психологией.

Подошла электричка. Сева расположился у окна, лицом к трем женщинам с цветными сумками и вылезающими в проход граблями, острия которых были замотаны в платок. Он вынул из сумки пластиковую бутылку и отхлебнул тепловатой воды.

В нем еще витали пары алкоголя. А дух, казалось, готов оставить его. У Севы было явственное ощущение, что он – полый, что кожа его, подобно кожуре, сморщена и повешена на спинку скамейки. Когда на остановке двери электрички открывались, казалось, порыв ветра залетает в его нутро и шевелит занавеску.