Антония Байетт - Обладать [litres]

Так подумайте обо всём этом, как думал Роланд, перечитывая «Сад Прозерпины», вероятно, по двенадцатому, если не по двадцатому разу. Эту вещь он знал отменно : то есть все её слова были давным-давно им перечувствованы, перепробованы на вкус, в том порядке, в каком они шли в поэме, и в порядке ином, какой им порою сообщала вольная память, или какой им навязывался расхожими цитациями, не всегда добросовестными; больше того, он разумел сквозное их следование и, предчувствуя наизусть скорое или только ещё брезжущее появление, повторение того или иного слова, сцепления слов, напрягался в счастливо-коротком, расслаблялся в более долгом, но тоже счастливом ожидании. Подумайте, только подумайте: автор писал своё сочинение в одиночестве, и читатель прочёл его в одиночестве, но таким образом они оказались наедине друг с другом! Впрочем, возможно, и автор писал наедине с кем-то ещё, например со Спенсером: блуждал по страницам «Королевы фей» и, войдя в сад Прозерпины, вдруг встретил там золотые яблоки, светло блещущие средь сумрачно-пеплистого места? [191] Э. Спенсер. Королева фей (книга II, песнь VII, строфы 51–54). Или, может быть, автор умственным зрением — интересно, у этого зрения есть ли глазное яблоко ? — увидел золотые плоды Примаверы или узрел Потерянный Рай, побывал в том саду, где Ева напоминала и Помону, и Прозерпину? [192] Дж. Мильтон. Потерянный рай (книга V). Значит, автор, сочиняя, находился один и одновременно не один, ему пели голоса, слова одни и те же — золотые яблоки , или яблоки злата, — но на разных языках, из совсем разных мест — из ирландского ли замка, из какого ли ещё небывалого дома, со стенами упругого камня, с круглыми и тусклыми глазами-оконцами…

Бывает чтение по обязанности, когда знакомый уже текст раскладывают на части, препарируют, — и тогда в ночной тишине призрачно раздаются странно-мерные шорохи, под которые роится серый научный счёт глаголов и существительных, но зато не расслышать голосов, поющих о яблочном злате. Другое, слишком личное чтение происходит, когда читатель хочет найти у автора нечто созвучное своему настроению: исполненный любви, или отвращения, или страха, он рыскает по страницам в поисках любви, отвращения, страха. Бывает иногда — поверьте опыту! — и вовсе обезличенное чтение: душа видит только, как строки бегут всё дальше и дальше, душа слышит лишь один монотонный мотив.

Однако порою, много, много реже, во время чтения приключается с нами самое удивительное, от чего перехватывает дыхание, и шерсть на загривке — наша воображаемая шерсть — начинает шевелиться: вдруг становится так, что каждое слово горит и мерцает пред нашим взором, ясное, твёрдое и лучистое, как алмазная звезда в ночи, наделённое бесконечными смыслами и единственно точное, и мы знаем, с удивляющей нас самих неодолимостью, знаем прежде, чем определим, почему и как это случится, что сегодня нам дано постичь сочинение автора по-иному, лучше или полнее. Первое ощущение — перед нами текст совершенно новый, прежде не виданный, но почти немедленно оно сменяется другим чувством: будто всё это было здесь всегда, с самого начала, о чём мы, читатели, прекрасно знали, знали неизменно, — но всё же только сегодня, только сейчас знание сделалось осознанным !..

Роланд читал — или перечитывал — «Сад Прозерпины» именно так; слова были точно живые существа или вещие звёзды. Он видел воочию — древо, плод, источник, женщину, травистый простор, змея, единственного и явленного во множестве сходственных форм. Он слышал голос Падуба, неподражаемый, узнаваемый безошибочно, но чувствовал также, как своею собственной волей ткётся, плетётся узор языка, неподвластный отдельному человеку, будь то поэт или читатель. Он услышал, как Вико говорит: первые люди были поэты, первые слова были именами вещей и одновременно вещами; а потом услышал и свои списки слов , странные, бессмысленные, но единственно возможные, которые составлял в Линкольне и сейчас вдруг понял, для чего они. А ещё он понял: Кристабель — Муза и Прозерпина, и в то же время никакая не Муза, не Прозерпина, — и эта мысль показалась ему до того интересной, до того удачно всё объясняющей, что он громко, радостно засмеялся. Падуб отправил его в этот таинственный путь, и в конце пути ждала его всё та же путеводная нить, с которой он начал, и всё, разом теперь отринувшись, обрело завершение: черновик письма Р. Г. П., переписка, Вико, яблоки, списки слов…