Антония Байетт - Обладать [litres]

Роланд спустился по знакомым ступеням ко входу в квартиру и уже готовился отпереть дверь, как его окликнули сзади. На него смотрела, перегнувшись через перила, крупная женщина в фартуке.

— Куда это вы, мил человек? Там никого нету.

— Я там живу.

— Неужто? А где вы были, когда её забирали? Два дня она валялась, под ящиком почтовым. Без сил, без голоса, ну хоть бы пискнула. Спасибо, я приметила, бутылки с молоком не тронуты, давай звонить в службу соцобеспечения. Увезли её в больницу Королевы Марии…

— Я был у друзей в Линкольне. Вы про мою хозяйку, про миссис Ирвинг?

— Ну да. Удар у ней приключился, упала и бедро заодно поломала. Я вот думаю, не отключили электричество? В квартире вашей. Они ведь знаете какие.

— Я ненадолго… — начал Роланд, но тут в нём проснулась осторожность лондонца: не навести бы нечаянно воров, — и он решил не уточнять. — Я отсюда съеду, как только подыщу другую квартиру.

— Кошек не боитесь?

— В каком смысле?

— В таком, что сладу с ними нет. Приехала за ней «скорая», они давай мяукать, шипеть — а потом все на улицу как выскочат!.. С того, почитай, дня и орудуют у нас в окру́ге, шарят по мусоркам, слоняются под окнами, а уж орут, орут!.. Я звонила в общество бездомных животных: мол, приберите эту живность. Обещали чего-нибудь сделать, но обещанного, сами знаете… В доме, надеюсь, никакую не заперли. Так и посыпались на улицу, ровно клопы из мешка. Дюжина, не соврать…

— Боже мой!

— Чувствуете, как весь двор провоняли?

Роланд принюхался: да, тот же запах, навсегда связанный с чувством неудач, с жизнью затхлой и закоснелой, — но теперь этот запах ещё более рьян.

В квартире, как и всегда, было темно. Он нащупал выключатель в прихожей, повернул — лампа зажглась — и в тот же миг обнаружил, что стоит на кипе нераспечатанных писем, большей частью мягких от сырости, и все эти письма адресованы ему. Он собрал их и пошел по комнатам, зажигая свет. Ранний, тёмно-барвинковый вечер стоял за окнами. Где-то мяукнула кошка, и другая, подальше, отозвалась ей кратко, но истово.

— Слушай тишь! — сказал он вслух.

И мгновенно вокруг его голоса собралась эта тишь, столь густая, что впору усомниться — говорил ли ты вовсе.

В прихожей, в ярком свете, на него словно выпрыгнул портрет кисти Мане. Голова отрисована густой тенью, лицо с резкими чертами исполнено раздумья; глубоко посаженные глаза глядят куда-то за Роланда, глядят с навеки застывшей в них спокойной пытливостью. Из всей репродукции современный электрический светильник особенно явственно выхватил мазки таинственного свечения в глубине хрустального шара, что лежит на столе перед Падубом. Да ещё — тонкие блики, переливы отражённого света у него за спиной, на стеклянном обиталище папоротников, на аквариумной бледной воде. Мане, должно быть, подходил совсем близко и внимательно вглядывался, чтобы подлинно запечатлеть живой свет, который полнил глаза этого человека, тогда живого, а нынче — давно уж покойника.

А напротив — иной Падуб, работы Дж. Ф. Уоттса, своей дивной серебряновласой головою, казалось, парил по-над складчатой, столпообразной и тёмной пустотой еле выписанного сюртука, и его взгляд, устремлённый на Роланда, был взглядом пророка или древнего ястреба, что узрел пред собой живое, созерцанья достойное существо.