Антония Байетт - Обладать [litres]

Всегда бывает очень красиво, когда в Рождество, в ознаменование нового мира, нового года, новой жизни, зажигают свечи. Наша маленькая церковка с её грузными сводами имеет нечто общее с тою пещерой, в которой столь часто на картинах изображается рождение Иисуса. Люди кругом преклоняли колена и молились, пастухи и рыбаки. Я тоже встала на колени и попыталась обратить мои смятенные мысли в мысль милосердную, благую и молитвенную. Я стала молиться, как обычно, о том, чтобы люди по-доброму относились к убеждениям моего отца, который соблюдает религиозные праздники лишь потому, что видит в них всеобщие праздники жизни и природы, — например, Рождество, считает он, возвещает зимнее солнцестояние, поворот земли к свету. Кюре побаивается моего отца, знает, что надо бы поднять голос против неверия, но не осмеливается.

Я заметила, что Кристабель не встаёт на колени, но чуть погодя она всё-таки опустилась на пол, как-то очень медленно и осторожно, как будто у неё кружилась голова. Когда мы снова уселись на скамью — свечи уже горели, — я взглянула на Кристабель: как она себя чувствует теперь? — и поняла! Она сидела на краю скамьи, слегка откинувшись назад и прислонив голову к колонне, глаза закрыты, губы плотно сжаты, лицо выражает усталость, но не смирение. Она помещалась в тени, сумерки укрывали её, но я видела, что она бледна. Руки у неё были под животом, и по какому-то особому повороту тела, по какому-то древнему оберегающему положению этих рук я вдруг явственно узрела то, что она таила столь долго, и что мне, исконной деревенской обитательнице, хозяйке дома, следовало бы разглядеть давным-давно. Слишком многих женщин я видела сложившими руки вот так, никакой ошибки быть не может. И когда она сидит откинувшись назад, ясно видно, что она полна. Итак, она действительно явилась сюда, к нам, в поисках убежища, пристанища. Многое — если не всё — теперь объясняется.

Годэ — та знает. Она необычайно приметлива и сведуща в этих делах.

И отец, наверное, знает, давно уже знал, чуть ли не до её приезда. Он испытывает жалость и желание защитить Кристабель, теперь я это осознаю; а я приписывала ему чувства, которые не существовали, кроме как в моём воспалённом воображении!..

Что мне теперь делать? что сказать?

Декабря 31-го

Очевидно, я так и не осмелюсь с ней объясниться. Во второй половине дня я поднялась к ней в комнату с подношением — ячменным сахаром — и с книжкой, которую взяла у неё почитать в прежние времена, до того как начала злобиться. Я сказала:

«Прости, что я вела себя так вздорно, кузина. Я многое понимала неправильно».

«Вот как? — отозвалась она не слишком милостивым тоном. — Что ж, я рада, что недоразумению конец».

«Теперь мне известно, как обстоит дело, — продолжала я. — Я хочу тебе добра, хочу помочь».

«Известно, как обстоит дело? — медленно переспросила Кристабель. — Ты полагаешь, мы можем знать о своём ближнем? Ну и как же по-твоему, Сабина, со мною обстоит дело? »

И она уставила на меня своё матовое лицо со светло-зелёными глазами, вызывая на словесный поединок. Интересно, если бы я произнесла слова, застрявшие у меня в горле, если б я отважилась, что бы она сделала, что бы возразила? Я знаю, знаю про неё правду; но я зачем-то принялась, запинаясь, бормотать, что, мол, неверно выразилась, что в последнее время мучила её, сама того не желая. Она по-прежнему молча смотрела на меня; я разрыдалась.

«Дела мои не столь уж плохи, — сказала она. — Я взрослая женщина, а ты девушка, капризная и по-юному неуравновешенная. Я могу сама о себе позаботиться. Я не желаю твоей помощи, Сабина. Но я рада, что в тебе больше нет ярости. Ярость вредит духу, как я убедилась на собственном горьком опыте».

Я почувствовала: она видит меня насквозь; всё это время она прекрасно понимала мои страхи, подозренья, мою неприязнь; и она решила меня не прощать. Тут уже я снова рассердилась и, всё ещё всхлипывая, вышла из комнаты. Она заявляет, что помощь ей не нужна, но ведь она уже попросила о помощи и получила её; поэтому она и здесь. Что же будет с нею дальше? Что станет с нами всеми? С ребёнком? Может быть, мне поговорить с отцом? Кристабель по-прежнему напоминает мне замёрзшую змею из басни Эзопа, которую опасно греть на груди. Фигура речи может сохранять власть над нашим воображением, даже когда перестаёт быть уместной. И кто же тогда из нас двоих змея? Но она смотрела таким студёным взглядом… Я начинаю задумываться, вполне ли она в рассудке.