Антония Байетт - Обладать [litres]

Роланд сказал Мод:

— А мне кажется, вы частично унаследовали внешность Кристабель.

— Я знаю. Странно. Я имею в виду, брошь всегда была у нас дома, лежала в шкатулке. Мне в голову не приходило задуматься, откуда она родом. А здесь, в этом магазине, она выглядит совсем по-иному. Среди других янтарей… Вдруг моя шутка насчёт того, что это Мелюзина… вдруг это…

— Вдруг это шутка Падуба?

— Даже если и так… — Мод лихорадочно размышляла, — даже если и так, то отсюда не следует, что она была здесь с ним. Мы только можем предположить, что он купил броши двум женщинам одновременно…

— Да и то не наверняка. Ведь она могла купить брошь сама.

— Могла, если была здесь.

— Или где-нибудь ещё, где их продавали.

— Вы должны беречь это ваше украшение! — напутствовала старушка Мод. — Вещь редкостная, точно вам говорю. — Она повернулась к Роланду. — Ну так как, сударь, покупаете брошку с языком цветов? Уж как бы она пошла к русалочке в пару.

— Я возьму «брошь дружбы», — поспешно проговорила Мод. — Для Леоноры.

Роланду мучительно захотелось заполучить хоть что-нибудь из этого здешнего странно-притягательного, сажисто-чёрного вещества, которого Падуб касался руками и о котором слагал стихи. Приобретать затейливую брошь с цветами, честно говоря, не улыбалось: подарить будет некому — подобные вещи не в духе Вэл, ни в старом её стиле, ни в новом. Наконец он нашёл, в зелёной стеклянной чаше на прилавке, горку разрозненных бусин и кусочков янтаря ценою по семьдесят пять пенсов за штуку и отобрал себе из них небольшую кучку самых разных — шариков, плоских овалов и шестиугольников; особенно ему приглянулась одна маленькая атласно-чёрная «подушечка».

— Бусинки личных невзгод! — объяснил Роланд своей спутнице. — На душе у меня неспокойно.

— Это заметно.

Дорогая моя Эллен,

нынче я решил изменить распорядок и занятиям со скальпелем и микроскопом предпочёл длинную прогулку от своего порога к иным — под иными порогами я разумею водопады, которые в здешних краях называют ещё падунами или падунцами. Я обошёл всю Лощину Гоутленда, она же Гоудленда. Ну разве не восхитительно, что название одного места существует одновременно в двух видах и мы можем воочию наблюдать работу языка? Эти названия давались древними викингами — датчанами, которые поселились в этих краях и восприняли христианство, тогда как более дикие язычники-норвеги пытались вторгнуться из Ирландии и с севера, но потерпели поражение при Брунанбурхе. Двести пятьдесят лет викинги жили здесь, воевали и возделывали землю, но оставили по себе удивительно мало следов — только слова и имена, но и те тают и исчезают, как отметил У. Вордсворт:

Река Мирк-Эск образуется из двух речек, Эллер-Бек и Уилдейл-Бек, слияние которых происходит в месте, именуемом Речные Берега, — и по этим речкам имеется немалое число прекрасных водопадов с говорящими названиями: Падунец Томасины, Водяная Дуга, Мельничные Падуны — а ещё Падунец Нелли Эйр и Мальянова Горловина; последняя особенно поражает — вода низвергается с высоты ста футов в овраг со стенами природного теллура [128] Теллур — хрупкий кристаллический металл серебристо-белого цвета. . Здесь царит причудливая игра тени и света: свисающая зелень в один миг нарядна, в другой сумрачна; глубокая естественная чаша, где успокаивается вода после паденья, то пронизывается солнцем насквозь, то чуть ли не чернеет; резво бегущие облака, застенив ненадолго солнце, тут же впускают его вновь и вновь застенивают… По отрожистым склонам Глейсдейлской и Уилдейлской лощин я взобрался на плоскую возвышенность — отсюда, из маленьких родников, булькающих средь вереска и крупного песка, берут начало эти речки. Какой разительный контраст составляет тесный мир прохладных, пёстрых лощин, с их тенистыми обрывистыми склонами в пещерах и с приёмными руслами, в которые падает и в объятьях которых умиряется стремительная стихия воды, — какой контраст этот мир составляет с миром плоских возвышенностей, где миля за милей всё пребывает в раздольной, мрачноватой неподвижности и где единственный звук — внезапный жалобный крик какой-то птицы или тихая трель иной; контраст настолько абсолютен и вместе настолько естественен (как естественна вода, бегущая из одного мира в другой), что человек начинает думать: именно здесь, на грубом севере, был если не сам Рай, то изначальная земля — эти утёсы, камни, деревья, воздух, вода — всё это кажется незыблемым, непреложным — и всё это меняется, течёт, несётся взапуски со светом и с наплывами тени, которые попеременно то открывают, то спрятывают, то выделяют, то смазывают все очертанья. Здесь, дорогая Эллен, а не в тучных долинах юга в нас поселяется чувство, что те древние люди, чья кровь и кости составили наши кости и кровь и продолжают в нас жить, что те люди — бритты, датчане, норвежцы, римляне — совсем рядом, близко! Приближаются к нам и вовсе бесконечно отдалённые существа, что бродили по этой земле, когда была она ещё горяча: в 1821 г. доктор Бакленд исследовал одну из пещер в Киркдейлской лощине и обнаружил там логово доисторических гиен, а в нём кости тигра, медведя, волка, возможно, льва и других плотоядных, слона, носорога, лошади, быка, трёх видов оленей, а также многих грызунов и птиц, поглощённых гиенами.