Антония Байетт - Обладать [litres]

Решительно я не понравился Вашему дому, напрасно я в нём побывал.

Это правда, что Вы сказали тогда у камина: и у меня есть дом, хотя в описание его мы не вдавались и разговора о нём не было. И что есть жена, тоже правда. Вы попросили меня рассказать о ней — я промолчал. Не знаю, что вывели Вы из моего молчания — спору нет, сделать этот вопрос Вы имели полное право, — но я не нашёл в себе силы ответить. (Хоть и знал, что спросите.)

Жена у меня есть, и я люблю её. Не так, как Вас: по-другому. Ну вот: написал эти куцые блеклые фразы, а дальше ни с места, полчаса собирался с духом. Есть основательные причины — не стану о них распространяться, но они основательные, и даже весьма, — почему моя любовь к Вам не должна задеть её чувства. Понимаю, это звучит фальшиво, неубедительно. Я, скорее всего, лишь повторяю то, что уже твердили сотни мужчин — записных ловеласов; не знаю, в этих делах я неискушён, мог ли я думать, что в один прекрасный день сяду писать такое письмо? Продолжать этот разговор я не в состоянии, скажу одно: всё здесь написанное, по моему убеждению, чистая правда, и я надеюсь, что не оттолкнул Вас своей суровой, но необходимой прямотой. Рассуждать об этом и дальше — это, вне всяких сомнений, всё равно что предать её. Я испытывал бы то же чувство, если бы дело когда-нибудь шло к тому, чтобы завести разговор о Вас — с кем бы то ни было. Уже от такого приблизительного сходства положений сердце сжимается — Вы чувствуете? Что Вы — то Ваше, что есть у нас с Вами — хоть что-нибудь — то наше.

Не знаю, как обходились Вы с прежними письмами, но это, пожалуйста, уничтожьте: оно, по сути, и есть такое предательство.

Надеюсь, что Муза всё-таки Вас не оставила, что она не покидает вас ни на минуту, даже когда вы пьёте чай. Сам я пишу лирическую поэму («поэма» — и вдруг «лирическая»!) об огнедышащих драконах и их китайских собратьях-лунах: этакое заклинание. Сочиняю с мыслью о Вас: нынче всё, что я думаю, вижу, каждый мой вздох — всё напоминает о Вас. Но обращена поэма не к Вам — те сочинения ещё впереди.

Если это откровенное письмо удостоится ответа, я окончательно уверюсь в Вашем великодушии и в том ещё, что наша пядь Вселенной поистине наша — на короткий срок, пока не проступит невозможность продолжать.

Дорогой мой мистер Падуб,

Ваша откровенность и Ваша скрытность только делают Вам честь — если понятию этому есть место в том… ящике Пандоры, что мы с Вами открыли, — или в том ненастье за порогом, куда мы с Вами отважились. Больше писать не могу: голова болит и болит, а дома у нас — но о домашнем ни слова, по причине, надеюсь, почти той же: честь — enfin [108] Словом (фр.). дома у нас неладно. Можете ли Вы прийти в парк в четверг? Я хочу Вам что-то сказать, и лучше при встрече.

Друг мой,

что-то Феникс мой нынче понур и даже взъерошен, голос, против обыкновения, звучит кротко и жалобно, а в иные минуты даже покорно. Это не дело, этого быть не должно. — Всем я готов поступиться, всем своим счастьем, поверьте, — лишь бы снова видеть Вас такою же лучезарной, блистающей, как и всегда. Что в моей власти — всё исполню, чтобы Вы засияли на своём небосводе с прежней силой — даже отступлюсь от столь упорных своих притязаний на Вас. Скажите же мне — не о грусти своей, а о её причине — только искренно — и я берусь, если это в моих силах, избавить Вас от напасти. Если сможете — напишите, а во вторник приходите в парк.

Дорогой Рандольф,

право, сама не знаю, отчего мне так грустно. Нет, знаю: оттого что Вы отбираете меня у меня самоё, а возвращаете поубавленной. Я — заплаканные глаза — руки, хранящие прикосновение, — и ещё я губы; вся как есть — алчущий остаток женщины, которой страсть незнакома, но страсти в ней через край. — Как это больно!

А Вы — такой добрый — твердите: «Я люблю Вас», «Я люблю Вас» — и я верю, — но кто она, эта «Вы»? Та ли, с нежными русыми волосами, томимая этой непонятной неутолённостью? — Я прежде была чем-то другим, чем-то более одиноким и лучшим, мне было довольно самой себя — а теперь вот всё рыщу ретиво в поисках, всё меняюсь, меняюсь. Я, может быть, не так сетовала бы на свою участь, будь моя домашняя жизнь безоблачной, но она теперь соткана из непрочного молчания, то и дело пронзаемого булавочными укорами. Я смотрю горделиво, изображаю неведение в том, что знаю до тонкостей — и в чём до тонкостей изобличена, — но это даётся мне дорогою ценой — трудно даётся, — это способ негодный.