Антония Байетт - Обладать [litres]

Не под такими ли древесными кущами укрывались первые наши прародители — а Око их высмотрело, — недомысленно вкусившие знания, которое стало им гибелью?..

Если мир погибнет не в пучине вод, как однажды случилось, можно точно сказать, что за гибель нас ждёт: это нам возвестили…

И у Вас в «Рагнарёке» — под стать стремительным водам, в которых захлёбывается мир у Водсворта, — «Лизало пламя Сурта [103] Сурт («чёрный») — в скандинавской мифологии огненный великан, сжигающий мир в последней битве богов. берега — Земного круга, пило твердь земную — И всплёвывало в небосвод багряный — Расплавленное злато…»

А потом — дождь. Дождь из пепла. Пепла Ясеня-Миродержца.

В глазах мелькают падучие звёзды — как золотые стрелы перед гаснущим взором. — Предвестье мигрени. — Но пока не нахлынула тьма — и боль, — мне ещё остаётся немного света, чтобы сказать Вам… о чём бишь? Не могу я позволить Вам испепелить меня. Не могу.

Я вспыхну — не так, как уютный ручной огонь в славном моём камельке, где крохотно зияют блаженные гроты, где меж хребтов и утёсов ненадолго наливаются жаром самоцветные сады. — Нет, я вспыхну как солома в летнюю сушь: порыв ветра, содрогание воздуха, запах гари, летучий дым — и мучнистое крошево, что в мгновение ока рассыпается прахом… Нет, не могу, не могу…

Видите, милостивый государь: честь, нравственность — до этого я не касаюсь, хоть это и важно, — а сразу о главном, рядом с которым рассуждения о подобных материях попросту суесловие. Главное же — моё уединение, уединение, над которым нависла угроза — от Вас, — уединение, без которого я ничто. До чести ли тут, до нравственности ли?

Я читаю Ваши мысли, дорогой мистер Падуб. Вы предложите горение управляемое, заботливо умеряемое: установленные пределы, каминная решётка с толстыми прутьями, столбики с медными набалдашниками — ne progredietur ultra… [104] Предел, которого он [человек] не перейдет (лат.). — Иов, 14: 5.

Отвечу так: Ваша рдеющая саламандра — огнедышащий дракон. Быть пожару.

Не может смертный, вступив в огонь, не сгореть.

Случалось в мечтах и мне похаживать в пещи огненной, подобно Седраху, Мисаху и Авденаго. [105] Седрах, Мисах и Авденаго — по библейскому преданию (Книга пророка Даниила, 3: 12–23), мужи иудейские, за отказ поклониться золотому истукану брошенные вавилонским царём Навуходоносором в огненную печь и спасённые ангелом Господним.

Но нету у нас, у нынешних, здравомыслящих, той чудотворной истовости, с какой верили в прежние времена.

Знаю теперь, что такое горение страсти; от новых опытов принуждена отказаться.

Мигрень с каждой минутой свирепей, полголовы — прямо тыквенная баклага, налитая болью.

Письмо на почту снесёт Джейн, так что отправится оно тотчас. Вы уж простите его изъяны. И меня простите.

Друг мой,

как мне понять Ваше разительное — чуть было не написал «сразительное» — послание, которое, как я и предсказывал, летело навстречу моему и которое, как я предсказать не осмелился, заключает в себе не холодный отказ, но огненную, если подхватить Вашу метафору, загадку? Да, Вы истинный поэт: когда Вас что-то волнует, лишает покоя, когда Вы чем-то особенно увлечены, Вы облекаете свои мысли в метафоры. Так что же знаменует этот искристый взблеск? Отвечу: погребальный костёр, с которого Вы, мой феникс, вспорхнёте возрождённой и неизменной — ярче прежнего заблиставшее золото, светлее прежнего сияющий взгляд — semper idem . [106] Всё такой же, неизменный (лат.).

Уж не любовь ли это так действует, что рядом с нами вырастают фантастические, нечеловеческие образы, зримые воплощения моей и Вашей природы? И вот Вы уже запросто, с лёгкостью пишете мне от лица обитательницы жаркого пламени, саламандры из очага, обернувшейся огнедышащим летучим драконом, и способны, так же запросто, с лёгкостью вообразить меня тем, что означала когда-то двусмысленная моя фамилия, — ясенем, Ясенем-Миродержцем, и притом спалённым дотла. У Вас — как и у меня — это стихийный дар. Там мимо нас пронеслись все стихии, составляющие мироздание: воздух, земля, огонь, вода, но мы — вспомните, умоляю! — ведь мы оставались людьми, и как же нам было тепло и покойно в окружении этих деревьев, друг у друга в объятиях, под небесной дугой.