Вера Колочкова - Я вас люблю – терпите!

– Значит, есть смысл, дочка. У нас семья, понимаешь? Семья! И у меня есть долг перед этой семьей. Я не могу его взять и отменить. Я не вправе портить вам жизнь. Это все очень, очень непросто, доченька…

– Никто и не говорит, что просто. Конечно, непросто.

– Да, не просто! Ты пойми, мы же не в мегаполисе живем, где никто друг друга не знает. У нас город маленький, и наша семья вся на виду…

– Ага. Как образцово-показательная.

– Да, если хочешь! Ну представь себе хотя бы на минуту… Знаешь, сколько разговоров вокруг этой темы будет? Да на вас же все будут пальцем показывать! Шептаться за спиной! А маме каково будет? Она же уважаемый в городе человек, ее все знают, она вообще такого позора не переживет…

– По-моему, ты сейчас ее словами говоришь, – заметила Катя. – Как по конспекту. Я даже ее безапелляционные интонации слышу.

– Да какая разница, может, и так… – вздохнул отец. – Но согласись, что она права.

– А этой твоей, молодой… Как ее зовут?

– Светлана.

– А Светлане твоей, думаешь, так лучше будет?

– А она на все согласна, Кать… Она меня по-настоящему любит. И я ее люблю.

– Милка говорила, что она беременна?

– Да, – кивнул отец, встрепенулся было, но одернул сам себя. – И все, Кать, хватит об этом! Я вообще тебя не понимаю… Ты что, и впрямь хочешь, чтоб я из семьи ушел, что ли? Даже настаиваешь будто!

– Нет, пап. Конечно же, нет, – пошла на попятную Катя. – Просто я так свой собственный протест выражаю. Наверное.

– Ладно. Повыражала протест и хватит. Приехали уже, выходи…

Отец выбрался из машины и так сильно хлопнул дверью, будто жирную точку в разговоре поставил. Катя тоже нехотя вылезла на улицу и, поеживаясь, побрела за ним к неказистому садовому домику. Подошвы кроссовок скользили по влажной земле, квелые мальвы, когда она, проходя, случайно задела их локтем, обдали холодными каплями. Серый августовский день и не собирался, похоже, расцветать летними красками. Странно – всего два дня назад жара стояла невыносимая. И всего два дня назад Катерина еще страстно надеялась, что найдет работу там, в большом городе, и никогда-никогда в свой городок не вернется. И сюда, на дачу, тоже не вернется. К морковке, капусте, огурцам, помидорам… и к чему там еще? Ах, да, к луку…

С маминым заданием они управились довольно быстро. Видно было, что отец торопится. Наверное, собирается-таки время выкроить для «тайного посещения любовницы». А Катя, идиотка, еще с шашлыками навязывалась…

Нагрузив багажник и заднее сиденье машины мешками с овощами, отчалили восвояси. Всю дорогу молчали. Когда въехали в город, отец произнес озабоченно:

– Черт, что-то мне не нравится, как мы едем… По-моему, подвеска стучит… Я сейчас тебя домой заброшу и сразу в гараж поеду. Ремонтироваться надо. Мама спросит, скажешь, что это надолго. Хорошо?

– Хорошо, пап. Я постараюсь соблюсти приличия. Конечно же, подвеска и все такое. Если спросит, скажу.

Отец лишь мотнул шеей, как взнузданный конь, да нервно сжал пальцы на руле. Нет, ничего с этим уже не сделаешь – подумалось Кате. Победили их всех мамины ханжеские «приличия». Одержали победу окончательную и бесповоротную. Отцу хоть в «гараж» сбежать можно, Милке – замуж, а ей и бежать-то теперь некуда. Придется помидоры солить. И капусту квасить.

Мама к заготовительной процедуре была уже готова. Прошедшие стерилизацию банки уже стояли на кухонном подоконнике днищами вверх, в большой кастрюле на плите томился рассол, исходя пряным запахом приправ.

– Давай, Катюш, перекуси быстренько, и за работу. Я щи на скорую руку сварила. А где отец? Зови его, он тоже проголодался, наверное.

– А… – вспомнила о своей ответственной миссии Катя. – А он, мам, в гараж ушел… Мешки с овощами поднял и ушел. Слышала, дверь хлопнула? Говорит, машина забарахлила.

– Как – в гараж? А, ну да, в гараж… Конечно…

Мать устало опустилась на стул, поджала губы, сидела молча, подперев щеку пухлой рукой. Лицо ее вмиг оплыло, покрылось матовой серостью, будто припылилось слегка, и сразу резко обозначились глубокие складки морщин в наружных уголках глаз. Да и сами глаза… Всплеск испуганного смятения, а не глаза. Никогда раньше таких глаз у мамы не было. И молчание тоже такое неловкое получилось, тяжелое.

Катя как завороженная сидела за столом, не в силах оторвать взгляда от материнского лица. Наверное, надо сказать что-нибудь ободряющее? Какие-то слова найти? Что там говорят в таких случаях сочувствующие матерям дочери? Бог его знает. Вот скажешь сейчас что-нибудь не то, и опять попадешь под горячую руку. Нет, уж лучше промолчать…