Виктор Джин - Из Декабря в Антарктику

Не знаю сколько времени прошло. За заколоченным окном чернота.

Дым все размыл. Больше не пытаюсь разглядеть и что-либо запомнить. Болтовня в голове прекратилась. Расслабляю веки. Но, вот какое дело, даже не глядя, я продолжаю наблюдать — не глазами, а между ними, внутренним взором.

Вдруг. Из дымки выглянуло несколько рож. Непонятные существа, жуткие и перекошенные. Покачиваются как на волнах. Пялятся.

Одно из них подплыло близко, худощавое и высокое, с парализованным ртом. Тянет крючковатое щупальце, обхватывая мою ногу.

Леденящее ощущение.

Не реагирую. Понимаю, что покуда не цепляюсь за человеческую форму, эта сущность не способна навредить.

Сижу. Думать в тягость. Пытаться что-то объяснить — слишком мелко и тяжеловесно.

Наконец, развернувшись, существо медленно уплывает в туман. Остальные растворились следом, будто ушли под воду.

Всматриваюсь в пустоту. Тишина обволакивает. Но не тишина как отсутствие, а тишина, полная звенящей вибрации.

Теперь я смог увидеть тишину, состоящую из золотых песчинок. Каждая песчинка живая — звенящий колокольчик. Из них соткана вся материя. Время от времени волнами проходят вибрации, и система перестраивается. Будто некто встряхивает скатерть, стараясь смахнуть крошки. Но они остаются, образуя новые узоры: песчинки рассеиваются и сбиваются вместе, формируя плотные объекты.

Кое-где образуются области пустоты, черные, где нет колокольчиков. Мое внимание привлекает такое пятно. Всматриваюсь, пытаюсь заглянуть внутрь. Вдруг темнота хватает, сдавливая волю. Скручивает сверлом, затягивает в водоворот — не вырваться. Пытаюсь открыть глаза, физические глаза, но никак. Тело немое. Не пробудиться.

Обволакивает черный холод — ледяная река.

Теряю сознание.

Толкаем тележку, дребезжат канистры с водой. Иногда тележка идет гладко, но чаще попадает в рытвины, упирается. Водопровода нет, потому каждый день ходим на колонку.

Маленькая негритянка трудится со мной наравне. Вцепилась хрупкими ручками и толкает усердно, черные ноздри раздуваются. Сквозь гладкость кожи напрягаются прожилки мускул. Босые пальцы ног упираются в засохший грунт, напоминающий черствый зефир.

Женщины и дети в Африке работают усердно. По сути, весь африканский мир тащится усилиями женщин и детей.

Тонкие смоляные ножки торчат из-под короткого платья с оранжевыми кленовыми листьями. Африканка из него давно выросла, но донашивает за сестрами. А раньше платье носил кто-то еще. В Африке все только так и работает — на донашивании.

Смотрю на округлое лицо. Улыбается. Всегда, как не посмотрю — улыбается. Не помню когда не улыбалась.

Эта юная африканка ничего не имеет. Всю жизнь она живет в доме из глины, вместе с семьей из шестнадцати человек, с тех самых пор, как в четыре года от нее отказались родные из-за невозможности прокормить. Ходит в переношенном платье и, представьте себе, улыбается! Выглядит гораздо счастливее, чем люди, у которых все есть. Этим черный континент и подкупает — в людях живет искра.

Девочка что-то мурлычет под нос, напевает. И, кажется, готова пуститься в пляс, как веселая обезьянка.

— Comment ça va? — спрашиваю.

— Ça va, — улыбается.

— Зачем резать куриц?

— А что, тебе жалко? — смеется.

Тележка скрипит, толкаем.

— Все зависит от ритуала, — говорит. — Могут быть не только курицы, а также щенки, котята, барашки и животные покрупнее. Если проводить ритуал у океана, тогда щенков нельзя, для этого только птицы.

— И что за ритуал был в прошлый раз? — спрашиваю.

Смотрит на меня.

— Для защиты.

— От кого?

— От злых духов. Когда жертва умирает, духи забирают ее, оставляя тебя в покое.

— И сколько нужно жертв?

Смеется.

— Бабуля предупреждала, что ты будешь задавать кучу вопросов. Поэтому просила передать, чтобы ты не переживал.

Девочка проговорила внятно, по слогам, будто поясняет глухому:

— И-бога избавит те-бя от власти де-мона.

— Ибога?

— Кора корня, которую ты съел.

— А-а, — киваю, морщась. — Ибогу я помню. А что произошло дальше?

— Да кто ж тебя знает! — качнув деревянными сережками. — Ты видел сны наяву. Сидел, пялился в пустоту, а затем рухнул на пол без остатка сил.

— И сколько времени я так сидел?

— Сорок два часа.

— Что! — отпрыгиваю от тележки.

Стою побледневший. Мне казалось, ритуал длился от силы часа четыре.

— Ау, ты в порядке? — спрашивает африканка.

— Словно два дня бродил по пустыне, — вытираю лоб.