Милорад Павич - Дневная книга

Я НОШУ ТУ, КОТОРАЯ МЕНЯ НОСИТ

И это платье действительно носило свою хозяйку в танце. На ней был позолоченный пояс, но не на талии, а под грудью, и лакированные туфли с красными подошвами, которые бросались в глаза при каждом ее повороте. Танцуя, она не переставала курить над плечом своего партнера тончайшую, очень длинную трубку. Когда танго закончилось, молодой человек подвел ее к столу, за которым сидел Цикинджал, поклонился, благодаря за танец, и направился к своему столику, а девушка с трубкой повернулась к Цикинджалу и сказала на его родном языке:

– Что ты здесь делаешь?

Он встал, смущенный, как река в устье. Посмотрел на ее губы, усыпанные разноцветными блестками, которые переливались на свету, как две рыбы:

– Как вы узнали, откуда я?

– Как я узнала? Легко, по тому, как пришиты у тебя пуговицы. Но ты можешь остаться за столом на двух условиях: во-первых, не пикнешь больше ни разу, а во-вторых, купишь мне мороженое. Можно в вафельном рожке.

Он пошел за мороженым, а когда вернулся, увидел на столе трубку. Девушка опять танцевала, причем теперь с каким-то другим кавалером… Казалось, что ее движения дирижируют музыкой, что музыка следует им, а не наоборот. Она мимоходом взяла из рук Цикинджала рожок и лизнула мороженое, не прерывая танца, все па которого на самом деле были ходами шахматной партии против того, в чьих объятиях она находилась.

– Ты тоже можешь лизнуть, – сказала она Виктору, рухнув на стул, едва замолкла музыка.

– Трудно танцевать так хорошо, как вы?

– Труднее всего приноровиться к пентюхам, с которыми приходится танцевать. Одни как еловые ветки: вспыхнут и тут же превращаются в дым, и мучайся с ними потом, другие как можжевельник – запах приятный, но, кроме запаха, от них никакого толку, третьи похожи на вяз: крепки, но неотесанны, и огня от них нет, некоторые тверды, как бук, у некоторых мощные корни, как у дубов. Лучше всех гибриды.

– А какой породы я?

– Ты не особенно сладок. Возможно, что-то похожее на вишню. Ничего не могу сказать, пока не потанцую с тобой.

– Но я не умею танцевать.

– Так я и знала! Впрочем, я уже натанцевалась. Ступни горят… Знаешь, что будут делать сегодня вечером все девушки, которые здесь танцевали?

– Нет.

– Держать ноги в холодном молоке.

Она сбросила с ног туфли, сунула их ему в руки, чтобы нес, и, вставая, спросила:

– У тебя есть холодное молоко?

– Есть.

– А далеко?

– Что?

– Ну и глуп же ты! Твоя ванная, я про нее спрашиваю, далеко ли?

– Нет. Тут, рядом, – ответил он, и они пошли.

Оказавшись в помещении, которое снимал молодой господин Цикинджал, девушка тут же укусила его за палец и прямо перед ним, остолбеневшим от изумления, сбросила с себя всю одежду, выхватила из холодильника бутылку молока и ринулась в ванную, захлопнув за собой дверь с ручкой в виде хрустального яблока.

Вик развалился на кровати, из ванной слышалось журчание и бульканье разных жидкостей и тихое пение девушки, которое время от времени прервалось икотой. Мелодия была ему откуда-то знакома, он даже, кажется, разбирал слова: «Зеленый цвет защищает от дождя…» И вдруг он понял. Девушка напевала танго.

Тогда он окликнул ее через дверь, не вставая с кровати:

– Эй, кто ты?

– Скажу, чтобы ты потом не говорил, что я не сказала. Зла-ти-я! И песня зазвучала снова, тихо, прерываемая иногда икотой.

Девушка в ванной между отдельными стихами песни чихала, почесывалась, кашляла через танго особым образом: всегда дважды, тихо, потом громко, ругала коней, плевала, отхаркиваясь, свистела сквозь зубы, звенела ключами, будто пытаясь изнутри закрыть замок. Наконец она потребовала, чтобы Вик набил ее трубку и принес раскуренную. Раскуривая трубку, он почувствовал на губах ее женскую влагу, вдохнул запах табака, отдававший вишней и медом. От этого запаха все жидкости в Вике пришли в движение и зашумели. Все соки его тела, словно голос обращался прямо к ним, вскипели. В его теле запенились выделения всех желез, горячая кровь облетела его тело, неся за собой, словно тень, и какую-то другую сеть, которая была не кровеносной, а гораздо, гораздо более старой, какой-то древней рекой, что миллионы лет совершает круговорот по людским телам. В тот же миг медовой стала слюна под его языком, в горле загорчило от горьких слез, глаза обожгло соленым по́том с запахом тела разгоряченной кобылицы, а его мужское семя приобрело вкус женского молока… Тогда он вошел в ванную.

Утром Цикинджал спросил Златию: