Иржи Швейда - Авария

— А как же шеф? — Радек кивнул на Камила. — Без него же я все-таки не могу начать. Неприлично.

— Не твоя забота, давай лопай, — отозвался Камил.

— Так меня никто еще есть не уговаривал, — покачал головой Радек и единым духом осушил целую бутылку пива. — Все равно мне этого не понять, — проговорил он. — Никогда бы не подумал, что буду сидеть у шефа в кухне, а его супруга ради меня сервирует стол.

Из ванной вышел Пепа, вытер мокрые руки посудным полотенцем и ринулся к столу.

— Прошу накормить, — загудел он и тут же зыркнул взглядом на притихшего Камила.

— Кадлик, тю-тю, проснись и присоединяйся к друзьям.

Камил очнулся. Устало отлепился от двери, выловил из раковины бутылку ямайского рома, резким движением сорвал золотистую пробку и до краев наполнил три стограммовые рюмки.

— Моряцкая норма, — устало выдохнул Камил, слабо тюкнул своей рюмкой о две другие и опрокинул в рот. — Ну, пейте же… друзья… — саркастически ухмыльнулся он и налил снова.

— А ты, оказывается, не дурак выпить, — заметил Радек, но в этих словах не прозвучало ни малейшего мужского признания.

— Сперва вам надо поесть, — запротестовала огорченная Здена и поставила на стол еще две тарелки с закусками. — Алкоголь на голодный желудок до добра не доведет.

— Ни-че-го по-доб-но-го, — проскандировал Камил, опрокинув вторую рюмку, подсел к столу и поставил бутылку перед собой. — Эту великолепную жидкость можно потреблять когда угодно и в каком угодно количестве. Ром в качестве аперитива, ром как дезинфицирующее средство, необходимое при поглощении этой отвратной колбасы, ром как благородный напиток для праздничных тостов. Сам господин Ремарк больше всего на свете почитал ром, — закончил он свою бестолковую речь и в третий раз наполнил рюмку.

— Кое о чем ты не упомянул, механик, — усмехнулся Радек, пододвинув Камилу свою порожнюю рюмку. — О роме как о примитивном лекарстве для примитивных натур. Не может ведь этот напиток служить лишь возвышенным целям.

Камил испытующе поглядел на него. Как же ты должен ненавидеть меня, подумал он. Благородно и самоотверженно берешь отгул, самоотверженно прешь на себе мою мебель, а потом, когда я этого вовсе не жду, — пах! Вгоняешь нож в спину. И при всем том я был бы рад, если бы мы подружились…

— Наверное, ты прав, — поддакнул он, наполняя рюмки Радеку и Пепе. — Тебе вообще нравится всякая неприятная правда.

— Просто я не люблю, если у меня где-то жмет.

— Неприятное ощущение, а?

— Ну и выбрали вы темку, господа, — скучая, отмахнулся Пепа и потянулся к раковине за пивом. — Присядьте, маман, с этими мужланами я чувствую себя за столом несколько одиноко, — осклабился он, приглашая Здену.

— А вы займетесь моей дочкой?

— А что с ней?

— Ей нужно приготовить ужин.

Шофер, словно стряхнув сонную одурь, прекратил пиршество и поглядел на часы.

— Иисусе Христе, пять! — возопил он и неожиданно проворно поднялся. — Два часа сверхурочных — и притом за одно спасибо, — сокрушенно добавил он, положил остаток колбасы на хлеб и, нагло сощурившись, поглядел на Камила.

— Да ты что, Пайда, ты же кило колбасы слопал, да еще монету выманиваешь у товарища шефа. Ты все-таки неисправим, бесстыжий, — тут же осадил его Радек.

Пайда, шмыгнув носом, цапнул со стола сигарету, заткнул ее за ухо и с оскорбленным видом поплелся вон из кухни.

— Вот вам, возьмите за услуги. — Выйдя за ним в коридор, Камил сунул ему сто крон.

Пайда ощупал пальцами банкноту, помял ее и, сунув в карман, поднял указательный палец, как будто о чем-то вспомнив.

— Да, шеф, у меня в кабине еще ваш цветочек застрял.

В обнимку с метровым развесистым фикусом, произраставшим в огромном горшке, Камил, пошатываясь, вошел в кухню.

— А где Радек? — удивился он.

Пепа повернул ладонь большим пальцем вниз.

— Он велел передать, что премного благодарен, но у него еще какая-то работа.

Камил выбежал на площадку, но на лестнице все было тихо.

Ушел и даже не попрощался… Тогда зачем он вообще приходил? Пожалел? Знал ведь, что я один. Как байстрюк, которого каждый может лягнуть.

Здена вышла из гостиной.

— Приехали Мареки.

Камил не отозвался. Что-то ныло в душе, не от унижения, нет. Ему было грустно и стыдно.

— Он тебя не любит, Камил, и это обидно.

Уложив Диту в кроватку, которая пока что составляла всю обстановку детской, Здена обложила ее игрушками, потому что сегодня большую часть дня девочка должна была провести одна, и вышла на балкон.