Евгений Спангенберг - Записки натуралиста

Вечер. Вернувшись домой, я отпираю дверь и только успеваю переступить порог квартиры, как на меня сверху спускается Тюка. Но садится она не как все птицы, а, подлетев, просто вцепляется когтями в мое верхнее платье и уже потом, помогая крыльями, влезает выше и устраивается удобнее. С совкой на плече или спине я иду на кухню, мою руки, разогреваю обед и, наконец, усаживаюсь за обеденный стол. Небольшая деревянная коробка стоит рядом с моим обеденным прибором и сейчас привлекает внимание птицы. «Чуф, чуф»,-негромко кричит Тюка, заглядывая мне в лицо. И тогда я открываю крышку, пинцетом извлекаю мучного червя и кладу его на стол к ногам Тюки. Но, вероятно, Тюка плохо видит на таком близком расстоянии. Торопливо она пятится назад и, когда расстояние между ней и червячком достигает около 10 сантиметров, прыгает вперед. Вцепившись в добычу когтями обеих лап, совка убивает ее, а затем, ухватив червячка поперек, подносит ко рту.

Обед окончен. Тюка тоже утолила голод и теперь, взобравшись по моей руке на плечо, трется круглой головой, покрытой мягкими перьями, о мою шероховатую щеку. Но вот она порывисто взлетает на висящую картину и, покрутившись там с полминуты, кидается вниз и с лету исчезает у меня за пазухой. Я вытаскиваю ее наружу, поглаживаю ее мягкую спинку, почесываю шейку – одним словом, веду себя так, как с разыгравшейся домашней кошкой или собакой. В такие минуты я забываю, что передо мной дикая ночная птица.

Прошла осень, потом – большая часть зимы; мартовские метели сменились яркими весенними днями – потекло с крыш.

Однажды я проснулся среди ночи. Меня разбудило непривычное беспокойное поведение Тюки. С раскрытыми глазами я лежал в темноте и не мог сообразить, что творится с моей любимицей. Около минуты она беспрерывно кругами носилась под потолком, а затем, усевшись на буфет, издала громкий и чистый свист – свист, который я так любил слушать в весенние южные ночи. Я замер в ожидании нового крика, но Тюка сорвалась с места и вновь закружилась под потолком. Наверное, прошло около часа, а совка не могла успокоиться. Изредка она присаживалась на картину и, передохнув, вновь принималась за свои упражнения в полете. Но чем дольше она кружилась под потолком, тем ее полет становился менее уверенным. Вот уже несколько раз Тюка натыкалась на висящий провод лампы и наконец, зацепившись крылом за стену, мягко скользнула вниз за кушетку. «В чем дело?»

Я зажег свет, взял птичку в руки. И в ту же секунду почувствовал какую-то странную перемену.

В моих руках напряженно, почти судорожно вздрагивала совсем чужая мне сильная птица. «Тюканька»,– гладил я мягкое оперение совочки, поднося ее к своему лицу. Но на меня глянули какие-то дикие, широко раскрытые, но не видящие глаза. Тюка смотрела не на меня, а куда-то вдаль. Когда я разжал руку, она вновь стремительно взлетела вверх и закружилась под потолком комнаты. Только около четырех часов ночи совочка несколько успокоилась и перестала носиться своим стремительным полетом.

То же повторилось и в следующую ночь. Около десяти часов вечера Тюка вновь превратилась в сумасшедшую птицу и с маленькими перерывами пролетала под потолком комнаты почти до конца ночи. На третью ночь я посадил сову в большую картонную коробку, затянув ее сверху марлей. Я плохо спал в эту ночь и беспрерывно слышал, как моя бедная птичка билась в темнице. «Когда же это кончится?» – с раздражением думал я на четвертую ночь, выведенный из терпения поведением совочки.

И вдруг, когда мои нервы дошли до предела, совочка прекратила ночные полеты и стала прежней, ручной и веселой птичкой. Только каждую ночь сквозь сон я слышал такой чистый и громкий и в то же время убаюкивающий свист птицы. «Клюю-клюю-клюю»,– до утреннего рассвета кричала Тюка.

С этого момента ровно год прожила у меня в квартире совка. Когда же в следующую весну она вновь стала беспокойной, я, выезжая в Астраханскую область, захватил ее с собой. В одну из ночей, воспользовавшись остановкой поезда на маленькой железнодорожной станции, я предоставил моей пленнице свободу.

Видимо, для читателя осталось не совсем ясным странное поведение совки. Совка-сплюшка – перелетная птица, и ее беспокойство каждый раз совпадало с весенним пролетом вольно живущих совок.

Пусть читатели не думают, что совки-сплюшки – обитатели только нашего юга. Вспоминается случай, о котором я позволю себе сказать несколько слов.

Как-то в Калининской области я заночевал в еловой рёлке, возвышавшейся среди мохового болота. Это случилось 12 апреля. С вечера я решил выследить, куда слетаются петухи глухарей для тока. Но кругом было так много интересного, что я, бродя по лесу, потерял направление и ориентировку и понял, что в этот вечер не найду дороги к деревне.