Кшиштоф Варга - Гуляш из турула

Кем был ее любовник, который не мог бы и предположить, что его внук будет жить в Варшаве, неизвестно — остается только строить догадки, и все это будет не более чем литературная забава. Я не думаю, чтобы он предавался каким-то особенно глубоким размышлениям на тему судеб Центральной Европы.

В июньский день 1920 года, когда по всей Венгрии вывесили черные флаги и зазвонили траурные колокола, мой неизвестный дед взобрался на мою бабку, и они дали жизнь моему отцу. Так что в каком-то смысле я и сам являюсь трианонским последышем. Мой отец был истинным сыном Малой Венгрии. Его таинственный отец жил еще в Великой Венгрии.

Прадедушка Бернат работал на железной дороге в Комароме, и работал, видимо, неплохо, если в начале тридцатых годов его перевели прямо в Будапешт. Вместе с прабабушкой и моим отцом они поселились на улице Сабольч, у вокзала Нюгати, так что деду было близко ходить на работу.

Комаром оказался разделен пополам, между Венгрией и Чехословакией.

Ребенком я как-то поехал в Комаром с родителями; это было много лет назад, когда я еще ходил в начальную школу, чтобы описать подробности той поездки, мне пришлось бы пофантазировать. Помню только, что отец ностальгически прогуливался по городу и показывал мне какие-то дома, но помню это как сквозь туман, вернее, сквозь свет ленивого августовского солнца, в котором размываются контуры домов и моя память. Единственное, что наверняка осталось в памяти после той поездки, — это вкус яичницы с шампиньонами, которую нам давали на завтрак в отеле. Кажется, это была лучшая яичница с шампиньонами в моей жизни, если я не придумал себе ее необыкновенный вкус. Ну и еще я запомнил, как мы проезжали пограничный мост, разделяющий Венгрию и Чехословакию, и как отец, сидя за рулем нашего голубого «форда-эскорта» — а было это в середине восьмидесятых годов прошлого века, — все еще сокрушался об этой утрате, об ампутации части страны, о том, что его родной город разделен на две половины и лучшая из них отдана чужим.

Много лет спустя, когда уже я вел машину, сопровождая отца в его очередном ностальгическом путешествии в Будапешт, я услышал от него слова: «Все это когда-то было наше». Мы проезжали независимую уже тогда Словакию, по извилистым дорогам где-то вблизи Зволена или Банской Быстрицы. Отец произнес эти слова скорее с меланхолией, чем со злостью, поскольку был настоящим венгром.

В Комароме господствует хаос. Вроде бы все дома, как по линейке, выстроились вдоль главной улицы, но старые классические одноэтажки перетасованы с новыми выкрашенными в яркие цвета домами со сложносочиненными фасадами в стиле замка злого волшебника Гаргамеля, а между ними поблескивают железные кровли традиционных бараков семидесятых и восьмидесятых годов. Запад Венгрии — что меня когда-то поразило, а теперь кажется вполне естественным — куда более хаотичен, чем восток. Дорога от Сомбатхея до Залаэгерсега выглядит так, как выглядит Польша, то есть никак. Оба города являются региональными центрами Западной Венгрии: Сомбатхей — столица комитата Ваш, Залаэгерсег — комитата Зала. И вид у обоих такой, словно их могло бы и не быть. Венгрия не могла бы обойтись без городов и деревень Альфёльда, но спокойно обошлась бы без Сомбатхея и Залаэгерсега. Ни малы, ни велики — от шестидесяти до восьмидесяти тысяч жителей; не слишком красивы, но и не так уж безобразны; в Сомбатхее и Залаэгерсеге нет ничего, за что их можно было бы полюбить. Просто хаос и эклектическое смешение эпох здесь проявляются сильнее, чем в остальных городах. Сомбатхей хотел бы похвастаться своей историей и достижениями и, верно, сделал бы это с размахом, стараясь при этом не показаться смешным. Поэтому огромная расписанная стена, представляющая историю Сомбатхея в картинках начиная с древнеримской эпохи, когда город назывался Савария и был столицей римской провинции, скрыта от посторонних глаз во дворе дома на улице Кёсеги, рядом с площадью Мучеников. Фрески впечатляют, но невозможно увидеть их целиком, во всей их фантастической безвкусице, потому что смотреть можно только с близкого расстояния. Нельзя отойти назад так, чтобы охватить взглядом всю стену: сразу за спиной — стена, справа — дерево, а у стоп римских легионеров припаркованы машины. Сомбатхей хотел бы гордиться собой, но, кажется, понимает, что гордиться ему нечем. Самое красивое, что здесь есть, — это название улицы Кёсеги: так же называется ладный городок неподалеку с двенадцатитысячным населением, воплощение спокойной провинциальной меланхолии в барочных декорациях.