Елена Стяжкина - Розка (сборник)

«Наверное, я должен тебя трахнуть», – сказал Арсений, расстегивая пуговицы на ширинке.

«Два стола, два дивана. Зачем?»

«Чтобы пометить территорию… Теперь здесь все мое. Так? Все, что сюда заходит, все, что лежит, все, что выходит. Так?»

«Не так», – сказала Ольга Петровна, совершенно не обидевшись. И даже наоборот, совсем даже наоборот… Она сочла это диким, грязным, грубым, таким, какого ей не досталось в жизни, а только в книжках с яркими мягкими обложками. Арсений не был героем ее романа – маленький, похожий на гриб-шампиньон, кругленький, плотненький, для супа… Но героев и романов не было вообще. Материна сотрудница пожаловалась, что не может женить сына. Мать вздохнула об Ольге как о сильно засидевшейся в девках. Все договорились так быстро, по-родственному, что бежать было некуда, а сопротивляться бесполезно. В возрасте до тридцати они с мужем-бездарем еще не были воплощенными одиночествами, но в старой жизни было положено: чтобы все, как у людей, и чтобы все в срок.

«Он был неплохой, знаешь. Толстый очень, а потому я ела, что хотела, но все равно считалась худышкой. Он называл меня худышкой и считал очень честной. А я что? Никто не зарился. Только один онанист был у нас на районе, в парке возле кинотеатре. Бежевый такой плащ, длинный, как в кино. И шляпа. Шляпа черная. Он распахивал плащ, чтобы мы все увидели его перец. Перец был похож на колбасу. Я спросила у одноклассниц: «Почему тогда перец?» А они сказали, что это хуй. Однажды я пошла посмотреть на него специально. Осенью, в шестом классе, одна. Ждала-ждала, и он пришел. Посмотрел на меня и ничего не показал. Так что даже онанист, знаешь. Даже онанист. Он так смеялся, мой муж, так смеялся. А потом взял и ушел к падшей женщине, к этой Суке… Ты, Арсений, третий. Онанист, муж и ты… Поэтому не надо. Натягивай свои штаны назад. Нету у нас чувства. Нету чувства…»

«Ладно, – спокойно сказал Арсений. – Тогда давай дружить. Давай дружить и давай обо всем договоримся на берегу. Чего ты хочешь?»

«Я хочу узнать, сколько ты заплатил за докторскую?»

«Пятьдесят кило. Под ключ. А ты?»

«Двадцать четыре».

«Педагогика – всегда была дешевле, – зевнул он. – Так что ты хочешь? Или уже завтра? Давай, наверное, завтра… Башка болит».

Ольга мелко закивала. Согласилась на «завтра», догадываясь, что оно не может наступить никогда. Но все равно согласилась, хихикнув о маленьком желании «пи-пи» и том, чтобы Кайдаш вызвал ей такси. У нее нет ответа на этот вопрос. И ее тошнило.

Она пыталась начать думать, но укачалась, еле вылезла из машины, добралась до кровати, упала, не раздеваясь, и попыталась снова подумать, уговаривая себя, что это – о хорошем, о светлом, о том, чего она всегда хотела. На слове «хотела» ее все-таки вырвало и рвало до самого утра. Она отмахивалась от камеры и, едва ворочая языком, просила сейчас не снимать и обещала все сказать завтра, в субботу…

Ничего не вышло. И дело было не в похмелье. Потому что ничего не вышло и в воскресенье, и в понедельник, и во вторник, когда это уже казалось совершенно неприличным. Ольга Петровна представляла, как Кайдаш ждет ее ответа, нервно покусывая кончик ручки и расхаживая по покоям Старого Вовка – от стола до стола. Ждет. А она все не появляется, потому что ее тошнит. При всякой – даже самой маленькой попытке ответа на вопрос: «Так чего же ты хочешь?» – ее начинало тошнить. Она сходила к врачу, получила ни к чему не обязывающую «вегето-сосудистую дистонию», список витаминов, совет нормализовать сон и делать физические упражнения.

Ольга Петровна пришла к Старому Вовку и снова помыла окна. Вовк смотрел на птиц. Но она не обижалась и не бросала в него тряпкой. Просто села у ног и сказала: «Кайдаш спрашивает, чего я хочу. Я думала-думала… Вот, например, приехать к родителям на прикрепленной машине с шофером, выйти красиво, а там – ссаный подъезд и соседка обязательно спросит: «А чего не замужем?» Или чтобы Сука не родила. Чтобы было, как было и муж-бездарь – со мной, а не с ней. Ну, вот он со мной – и что? Или список… У меня есть список, который сделает любого умным. Я оттуда достану факт, а все станут и рты пооткрывают. А потом я думаю, кто эти все? Какие у них лица? И ничего не вижу. Нет никаких всех. Может быть, я на трибуне? Конференция или какой-то съезд. И все хлопают, встают, просят сфотографироваться. А говорю на камеру: «Это может сделать каждый». А что сделать? Или пойти в магазин и покупать все, не глядя на цены. Вообще не спрашивая, сколько стоит. Что понравилось, то и купить. И каждый день в новом, а девочки из отдела и эти, с кафедры, чтобы рты раскрыли и считали меня иконой стиля. Как Мерил Стрип. Или делегация. Приезжает делегация и видит, что мой отчет – самый лучший. И самый рейтинг у меня высокий. И приглашают по обмену. А я захожу в Оксфорд и достаю визитку, а там написано большими буквами «дура набитая». Потому что все желания у меня, как будто я их у кого-то подсмотрела, стырила. Что мне ему ответить? Думаете, собраться? Выбросить эту чушь из головы и работать? Делать реформы? Вот прямо сейчас так и сказать. Да? Пойти и сказать: я хочу делать реформы? Или я и это у кого-то подцепила? В телевизоре, наверное. Собраться и захотеть… Я знаю, что вы в меня верите. Вам уже и в не в кого-то больше. Я одна и осталась. Потому что я не за деньги. Собраться и захотеть, да…»