Флора Олломоуц - Серебряный меридиан

— Что же, прочти, — сказал он.

И Виола прочла фрагмент из Теренция так вдохновенно, будто эти строки сами только что пришли ей на ум. Она читала, чуть запрокинув голову, глядя на Уильяма, потому что на Ричарда ей вдруг стало трудно смотреть. Он ослепил ее в одно мгновение. От вспышки в сердце и памяти остался след, как отпечаток — опознавательный знак настигающей без предупреждения любви. Навсегда. Отныне она все пропускала через призму его образа, на все смотрела, сверяя с ним. Она была готова раствориться в нем, как вода в почве, прорасти в него, как луговая трава, — в восхищении, в нежном послушании, в трепетном обожании. Ричард был прекрасным, умным, сильным и добрым, а что еще нужно, чтобы полюбить в тринадцать лет самозабвенно и беззаветно?

Засыпая и просыпаясь, она с головой погружалась в мечты о нем. Картины любви рисовало ей воображение и сердце пело, как соловей, заходясь в разрывающей дыхание трели. Ричард! Она готова была упасть перед ним на колени, склониться перед ним до земли, словно это она была рыцарь, а он — прекрасная и любимая дама. Ей было трудно вести себя, как подобает девушке, она до сих пор мысленно примеряла на себя мальчишескую одежду. Но любовь пробудила ее женскую природу с такой силой, что едва не свела ее взбалмошную голову с ума. Ночами мысленно она прижималась к его крепкой прекрасной шее, проникала рукой за ворот рубашки, чувствуя его горячую кожу, и в воображении это запретное соприкосновение было до головокружения осязаемым. Сознание ее затуманивалось, она вжималась в подушки и простыни, пугаясь силы пронизывающей ее тело жаркой и страшной истомы. Ей казалось, что каждый ее шорох слышат спящие в доме, и она старалась дышать бесшумно. Однажды ей, захваченной мечтой и желанием, предстало видение, превосходящее радость от всех воображаемых свиданий и ласк. Оно было важнее и дороже всего. Родить от возлюбленного сына — точь-в-точь такого же чудесного, ясного, доброго и умного мальчика, как Ричард. Вот ради чего можно так безгранично, так беззастенчиво и бесстрашно любить!

В семье никто не замечал, что с ней происходит. Однажды ее отправили к Филдам отдать книги и деньги, которые Ричард по не свойственной ему рассеянности однажды забыл у них. Виола стремглав бросилась к Бридж-стрит, но, добежав до дома Филдов, остановилась в смятении. Она прислушалась и не поверила своим ушам. Из окон доносилась мелодия — нежные тихие звуки цитры и голос Ричарда. Он пел:

Понимая, что нельзя вот так стоять под окнами чужого дома и подслушивать, она боялась постучать в дверь и не узнавала себя, всегда такую отважную. До ужаса перепугавшись мысли, что ей предстоит войти в дом и заговорить с хозяевами или с самим Ричардом, она так и не решилась войти. Оставив сверток с книгами и деньгами на пороге, она убежала.

Впервые даже Уиллу она не могла рассказать о том, что занимало теперь ее мысли и переполняло сердце. Но было одно средство — единственное действенное и знакомое ей уже давно, то, к которому обращались все, задолго до нее испытавшие боль и негу скрываемой страсти. Научив ее читать античных авторов, наградив восприимчивостью и любознательностью, судьба преподнесла ей еще один бесценный подарок — средство, прибегая к которому можно было говорить о любви, находить ей бесконечные имена, облекать ее в разнообразные одежды и в то же время хранить ее тайну, — поэзию.

Время шло. За два года, что Ричард приходил в их дом как наставник, он превратился из утонченного юноши в сильного молодого человека, изящество которого переросло в статное мужество, скрепленное, как надежным раствором, его непритворным благородством. Он был тих, рассудителен и сдержан. Склонность размышлять стала главной привычкой и отличительной чертой его натуры. Думать для него означало жить. В этом он был совершенно согласен с древними авторами. Его увлекала наука как способ приобретения знаний. Свободного времени у него было немного, он дорожил каждой минутой, поэтому в компаниях ровесников бывал очень редко. С детьми на Хенли-стрит он дружил, с удовольствием осознавая себя их наставником. Углубленный в себя, если и думал о любви, он не торопился впустить ее в свою жизнь. Подруги у него не было, и ни одна женщина его как мужчину еще не привлекла.