Ирина Муравьева - Вечеринка (сборник)

– Бред! – простонал он. – Вы знаете, Нина, что все это бред! Она через две минуты уже забыла, почему она плакала!

– Бред – не бред, а только больного человека тоже нельзя так…

– Как? – он впился глазами в ее замкнувшееся брезгливое лицо.

– Вот так. Совсем не уважать.

– Слушайте, вы знаете ее диагноз? Вы знаете, что ее эмоции ровным счетом ничего не значат? Что она сегодня, например, проснется и начнет готовиться к экзаменам в институт? Или к нашей с ней свадьбе? А вы говорите: «Плакала»!

– А я говорю: «плакала»! – вскрикнула Нина. – Потому что я так чувствую. А вы чувствуете иначе, ну и пожалуйста.

Махнув рукой, Левин, как мальчик, взбежал вверх по лестнице и увидел, что жена примеряет летнее платье перед зеркалом.

– Все забываю, это какой цвет? – сокрушенно сказала Зоя. – Вот вижу: пальтишко. А цвет забываю.

– Синий. Синий, милая.

– А, синий! – облегченно воскликнула жена. – Но ты мне скажи: какой синий? И что это: «синий»?

Она вдруг застенчиво прикрыла ладонью голую грудь и подошла к нему мелкими шажками, которые за последние полгода полностью вытеснили ее прежнюю походку.

– Люблю тебя, Вадик, – сказала она. – А ты любишь «синий»?

Левин молча, тоскливо смотрел на нее.

– Меня тут не любят, – сказала жена. – Они любят «синий». Какая я «синий»? Скажи им всем, Вадик.

Внизу громко зазвонил Нинин мобильный, она подошла. Сказала «алле» и замолкла. Потом пробормотала на своем ужасном английском:

– Йес. Ноу. (Да. Нет.)

Опять замолчала. Левин подумал, что звонят из каких-то эмиграционных служб, и связан звонок с тем, что Нина подала документы на получение «зеленой карточки». Она не поймет то, что ей говорят, нужно помочь.

Он спустился. Нина держала телефонную трубку у уха, глаза ее были расширены.

– Что с вами? – негромко спросил Левин. – Кто это?

Она молча передала ему трубку.

– Your husbasnd has been hospitalised, he is in our emergency room. – Левин услышал мягкий, низкий хрипловатый голос, который характерен для немолодых чернокожих женщин, хороших хозяек, заботливых медсестер и больничных нянечек. – Please, come. We need you here [1] Ваш муж госпитализирован, он находится в отделении «Скорой помощи». Вам нужно приехать. Вы здесь нужны (англ.). .

– I m missis Lopuhin friend. She doesn t speak any English, – сказал Левин. – What s wrong with her husband? What happened? [2] Я друг миссис Лопухин. Что случилось с ее мужем? Что вообще случилось? (англ.)

Нина смотрела на него так, будто ничего из того, что он сейчас скажет, не имеет никакого значения. На ее лице установилось твердое тупое желание обрубить все концы и не позволить ни ему, ни Зое, ни Лопухину помешать ей встретить завтра утром Колю и быть с ним. Не важно, где. Просто быть с ним.

– Нужно поехать в больницу к Лопухину, – сказал Левин, закончив разговор с медсестрой. – Он попал туда по «Скорой», без сознания. Завтра утром будет решаться вопрос ампутации.

– А я-то при чем? – спросила она, глядя, как это часто бывало в разговорах с Левиным, исподлобья.

– Вы, – еле сдерживаясь, произнес Левин, – его официальная жена. Если он, находясь в таком тяжелом положении, как сейчас, не сможет принять решения, вы должны будете принять его.

– И что? И бумаги должна подписать?

– Наверное, да. Но я точно не знаю.

– Не буду, – сказала она, отвернувшись. – Вы в Бога не верите, вам все равно. А я не хочу греха на душу брать.

– Я что-то вас не понимаю совсем. Ведь он вам помог. Вы помните, как он помог?

Она закрыла лицо руками и так стремительно выбежала из комнаты, что чуть не упала, зацепившись за угол ковра.

В своей комнате Нина плотно затворила дверь и встала на колени перед иконой Николая Угодника. Дикая тоска по совсем недавнему времени, когда было скудно, темно, голосисто, но не было страшно – не так, как сейчас, – всю сжала ее.

«Да что ж они так навалились и мучают?» – подумала она с каким-то детским бессильным отчаяньем.

И вдруг поняла, что все это не так. Что просто такая вот жизнь у людей. Где каждому кажется, что его мучают.

– О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый мой заступниче!

Помози мне, грешной…

Она не успела дочитать молитвы, не успела пригладить растрепанные волосы. Левин постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел:

– Сегодня уже нечего ехать. Его перевели в палату, он спит. Завтра там нужно быть ровно в восемь. Я разговаривал с врачом. Ко всему у него еще и проблемы с сердцем.

– Я не могу завтра в восемь, – сказала она, и лицо ее стало упрямым, незрячим. – Я Колю поеду встречать.